Маг-Тех

— Твою мать! – в сердцах выкрикнул я, пнув от всей души по груде металла и энергонных батареек и сразу же скорчившись от боли. Дико захотелось зареветь, но пацаны не плачут – не хватало еще, чтобы это заметил кто-нибудь из дворовых, особенно, девчонки. Они у нас цацы знатные, в тупую Академию поступать собрались. Чего там забыли? На форму что ль насмотрелись, не пойму. Какая разница, какого цвета на тебе шмотки, если за ними пустая голова и непонятные причуды? Маг-техи, едрить его в корень. Все такие важные, бумажные, носятся с ними, как полоумные, а чего толку-то? К чему сдался боевой или рабочий маг-тех бабам? Глупые они, вот и все, вообще маг-техи – это чисто пацанская тема, как считает любой порядочный гражданин Объединения мужского пола. Только мы должны в них копаться и разбираться – недаром все великие Маг-Техники исключительно мужики. То-то, хоть с историей я и не в ладах, но главное знаю. Рассуждения, конечно, бесспорно занимательные, но мне надо было разбираться со своим Самопалом. Черт, как знал, что это дурацкая Тунцовая поделка. По Кодексу использовать можно было только сер-ти-фи-ци—ро—ва—нные, господи, какое сложное слово, Институтом маг-техи, прошедшие контроль, отбор, качество, регистрацию, бла-бла-бла – только шишкам из Секретариата невдомек, почему-то, что бабла на их приблуды мега-правильные у простого плебея нету. Поэтому простой плебей либо получает в наследство от какой-нибудь пятиюродной прабабки деньгу и идет покупать маг-тех, потому что во времена прабабок этих штуковин и в помине не существовало, либо идет к Чернышам – мы так ласково называем контрабандистов, спасителей современного рабочего класса. Полисы знать о Чернышах не должны, поэтому об их местонахождении знает только очень просвещенный и правильный простой плебей – таким и являюсь я, для пачпорта – Вячеслав Громков, для улицы — Громкий Вацлав Второй, для гимназии – Славик, для своих – просто Вац. Громкий, потому что обо мне на улице знает каждый, и я обязательно, с особым пристрастием, расскажу, кто, почему, зачем неправ и мне должен, Второй – потому что такую же кличку носил мой покойный, наверное, папаша, во времена Реформации. Батек мой был очень против всяких там Объединений, поэтому записался в ополчение, стрелять в тех, кто «какими-то придумками занимается, лишь бы народ честной обворовать». Не знаю, что с ним случилося, официально он пропавший без вести, хотя мамуля вечно трындела о том, что его убили, потому что дурак был. И я считаю, что дурак он был – хоть богаче при РОСС`е жить мы и не стали, но их маг-техи – это что-то с чем-то, по заверению горячо любимой мамули. В гимназии нам рассказывали, что, когда нашего класса и в планах не было, люди не ходили с инфокомами, энерготики не знали, да и вообще только глотки друг другу и резали. Мы гоготали только так, узнав, что глупые предки общались по каким-то радиоволнам, что читали бумажные книги, ужас какой, и за бензин непонятный платили, за него же друг друга убивали. Короче, мрак и полнейшие страсти, как будто в Срединную эпоху. То ли дело, когда великие мужи, 4 ученых, положили свои жизни на жертвенный алтарь, ради процветания будущих поколений – Нормиков, Ильдертан, Красцов и Соломенко. Их жертва превратилась в красивую аббревиатуру НИКС – заполучить часики на энергонных питалках, автоматона, энергонную волыну – да хотя бы что-нибудь – с этими буковками стало делом чести каждого уважающего себя дворовика моих лет. И поэтому Черныши активно этим пользовались, хотя дело тут не совсем в них, а в тех, кто Чернышам товары поставляет – это И—хэ—ту—ань—ские Ар—хи—пе—лаги… Боже, еще одно сложное слово, и я точно с ума сойду. Как они вообще придумывают такие названия, сами еще язык не сломали? Так вот, это Тунцы и всякие подвальные мастера-самопальщики, знающие как делать, непонятно, правда, откуда и какие материалы добывать, также неизвестного происхождения. Товары сомнительного качества активно наводнили дворы в последнее время – в Унике рассвирепели насчет контроля оборота маг-техов, хотят там что ли цены на них повысить, хрен его знает – одним словом, нам плохо – поэтому Черныши живут как короли. К нам, пацанам и редким девчонкам последних классов гимназии, Черныши особенно добрые и всегда поставляют лучшую продукцию за скромную монету. Как оказалось, не всегда. Та самая рухлядь, объект моего однодневного обожания, которую еще вчера я выиграл в карты, которая еще вчера была во втором поколении самопальщиков, бережно ухоженная и исправно работающая, на которой еще вчера я вылетал с гордо поднятым подбородком и счастливыми глазами, беспомощно лежала и отказывалась заводиться. Если бы этот мертвый щенок без щенячьих глаз был бы от Уника, то назывался бы «НИКС ПА-24», или же «Пилотный Аппарат Новикова-Ильдертана-Красцова-Соломенко Второго поколения Назначения 4», что означает компактный мотоцикл на две персоны, только с пневмоподушками вместо колес и летает. Так как это, в теории, должно было быть Самопалом, а по факту оказалось Тунцовым куском сварки и непонятно какого колдунства, то просто обзывался мотаком. Ну теперь это уж точно превратилось в кусок слегка проржавелого железа. Я окинул его несчастным взглядом, снова пнул, но уже осторожно, присел и достал помятую пачку сигарет. Полисами и агитками курение среди молодежи порицалось и строго наказывалось, однако использование Самопалов тоже, что почему-то никто и не замечал. К тому же, я был у себя во дворах, куда Полисы совались, но не так часто, как хотелось бы Секретариату и Комитету Порядка. Тем более, среди моего Западного района Торца почти все Полисы были мужики хорошие, понимающие – с ними можно было в свободное от службы время и за картишками посидеть, и на рыбалку сходить. Но для острастки пальцем журили, могли даже домой приволочь с полной сдачей правонарушителя их предкам, где немедленно доставался ремень, злой язык, причитания и прочие прелести системы жесткого домашнего воспитания в условиях агитпропаганды Республиканского Объединения Союзных Сил. Сделав пару затяжек, я закинул голову к небу. Жара стояла невыносимая, манок-трава начала отдавать в воздух свой вонючий и одурманивающий до небытия запах, близилась середина дня, во время которой ранней осенью обязательно пройдет туча и польет всех из своих шлангов. Дождь был спасением в эту пору, Юг был самой невыносимой частью Пентагона как раз из-за жары и достающего цветения манок-травы – здесь было жарко постоянно, хоть зимой, хоть летом. Но самое невыносимое – это первый месяц осени. Спасибо, конечно, Комитету Просвещения за то, что позволил нам, южанам, начинать учиться позже вследствие аномального сентября, но осознание перспективы того, что скоро ходить в гимназию и сидеть в душных кабинетах в совокупности с ужасным воздухом, кишащим жарой и манок—травой, особо радостью не пахло. Казалось бы, учиться осталось в гимназии последний год, потом ура, свобода, счастье – по крайней мере так говорил каждый мой однокашник, но не я. Только сейчас осознал, как и предрекала мне в свое время мамуля, что скучаю безмерно по старым годам. Что только гимназия и двор делают меня Громким Вацлавом, через год я стану просто Славкой, которому необходимо будет делать выбор – или поступать в Академию, или же волочить дальше свое существования в случайных заработках во дворах, где я, скорее всего, судя по рассказам моей горячо любимой мамули, закончу так же, как и папаша – сопьюсь, начну на всех ворчать и кидаться, пялиться в телевик, сидеть в кутузке четырьмя сутками в неделю, и в итоге посвящу свой куцый мозг каким-нибудь сомнительным идеям, затем пропаду с концами. Папашу своего непутевого я не застал – новость о его пропаже ударила по мамуле, когда меня толком еще даже в ее утробе не было. От былых преданий меня отвлек трубящий на всю улицу мой наручный инфоком, единственный, по сути, зарегистрированный и официальный маг-тех у каждого гражданина РОСС`а, так как без регистрации невозможно было подключиться к общему инфоканалу. «НИКС ИК-НР 2.1», а точнее, «Информационный коммуникатор НаРучный Поколения 2.1», не самый новый, но относительно ходовой среди всех таких инфокомов, орал триолями и разрывался, чтобы вызов, наконец-то, приняли. Как же громко, надо будет убавить громкость. Принял вызов и важно произнес: — Внемлю. — Слышь, Вац, ты где? Мы тебя уже заждались. – отвечает инфоком. Голос принадлежал моему дружку по имени Геннадий, но имя было его настолько смешным, что называл его двор просто Гномом. Он, по сути, им и был – мелкий, противный, но преданный и очень полезный персонаж. Гном с моей Сворой ждал меня у заброшенного Завода им. Соломенко №2, который переехал ради благодарности экологов куда-то за город, предоставив Своре вполне себе апартаменты для постоянного ее вполне комфортного проживания. Перед тем, как я обнаружил полную утрату работоспособности моего мотака, я туда и был намерен держать путь. Судя по длине пепла на сигарете, засиделся я изрядно, мотак бы доставил меня до Завода минут за пять. — Ты нам мотак обещал показать. Сказал, что будешь через пять минут, уже 15 прошло. – Гном был противен во всем – во внешности, в голосе, в его дурацкой привычке причитать по поводу и без. Я зло крякнул в инфоком и сказал: — Кердык вашему мотаку, ясно? Так что жди еще минут 10. – и скинул звонок. Жаль, что у нас не был инфокомов четвертого поколения – хотел бы я посмотреть на его окислившееся лицо. Хотя, готов поспорить, что мое было ничуть не лучше – объект понтов безмятежно и без толики чувств валялся под моей задницей и даже думать не смел, чтобы избавить меня от предстоящего позора. Загнав его обратно в подъезд, я пошел пешком, думая о том, смогу ли я его починить, если запитаю от прямого источника энерготики, и что я скажу во всех красках и подробностях бывшему хозяину творения бессовестных умов Тунцовых обитателей. Злые помыслы долго ли, коротко ли привели меня к Заводу. На месте сбора, у поросшей леском отверстия в заборе Своры не оказалось, поэтому я предположил, что они уже были внутри третьего блока, где мы постоянно и сидели. Третий блок Завода представлял собой удобное сочетание гаража для большегрузов, а также погрузочную площадь, которая уходила тоннелем с конвейером во второй блок. Здесь было комфортная охранная коробка, длиной и шириной метров в пятьдесят, где мы и расположили свою базу. Коробка находилась сбоку внутреннего помещения блока, с левой стороны, ближе к тоннелям – она одновременно позволяла спрятаться от ненужных глаз и, если какой кипиш, быстренько свалить во второй блок, а оттуда – уже на все четыре стороны. Место это мы заприметили еще лет 5 назад, когда переходили в третий класс гимназии, аккурат после распределения по специальностям. Мы все попали в социально—экономический политкласс: занимались экономикой, историей и разработками планов по успешному развитию нашего общества. Успешно же развивалось наше умение класть болт на всю эту ерунду и предаваться бесконечным играм, обсуждениям, хвастовству и прочим знакомым каждому гимназисту шалостям. Лишь седьмой и предпоследний – восьмой – классы мы старались хоть делать вид, что учимся, так как директорату в свое время прилетела депеша от Комитета Просвещения, которая обещала всех двоечников отправить перед девятым классом в спецгимназию, которая все бы лето мурыжила нам мозги и точно бы превратила нас в ботаников. Судя по тому, что летом мы в эту тюрьму отправлены не были, с задачей по повышению успеваемости Свора и КО справилась. Свора состояла из 7 человек, до недавнего времени из 10, но родители трех получили перманентную командировку на Северный Край, поэтому Мурзилку, Ежа и Степана мы лишились навеки. Иногда мы созваниваемся по инфокому все вместе, скучают они безумно, да, как и мы тоже – все копим деньги хотя бы на один четвертый инфоком, чтобы увидеть их такие родные рожи. Готовая же к бою обойма состояла из меня, бесспорного и бессменного лидера, уже упомянутого Гнома и еще пятерки ребят, которых я уже видел в окне охранной коробки: Шлепок, прозванный так за свои огромные ладони; Белый – парень-альбинос; Тунец – на самом деле, он не был с Архипелагов, его мама слиняла оттуда еще до Реформации, познакомилась с южным горячим военным Маг-Техником. В те времена Маг-Техники были в новинку, поэтому только ленивая юбка перед ними не задиралась, как поговаривал вечно пьяный дед, живущий в моем доме этажом выше. Впрочем, папка Тунца вполне по-южному и вполне горячо от мамки ушел, поэтому сам Тунец, также, как и я, своего родителя не знает и не ведает. На кличку обижался первое время жутко, но потом привык, лишь при упоминании прозвища сужал свои глазницы так, что сильно смахивал на типичного Тунцового обитателя; Гномик – младший на два часа брат-близнец Гнома, ничем не отличавшийся от старшей своей копии, разве что инфокома не имел и волосы были другой стрижки. И, наконец, на стреме сидящий Валерьяныч – родители его были Маг-Техниками в фармацевтике, лекарствами, короче, всякими занимались. Как говорил сам Валерьяныч, в том, что он был чересчур спокойный, тихий, медленный и не спешащий, виноваты его предки, что не мешало быть ему таким педантом, что даже моя мамуля полезла бы на стены. Вместе мы и были Сворой – разношерстной, но родной друг другу, детьми улиц, чьи родители горячо их любили, но оставляли без присмотра слишком часто. Заметив движения, Валерьяныч, как умел, монотонно произнес: — Кто таков? — Твоя родня без чужаков! – неизменным паролем встретил я его. — О, Вац, долго же ты шляешься, уже скоро дожди пойдут. – все также монотонно, без доли хотя бы удивления произнес Валерьяныч. – Заходи, чай кипит уже. Так как Тунец и Валерьяныч были единственные, в чьих семьях существовали Маг-Техники (маман Тунца все пыталась получить заветный аттестат на основе образования ее далекой родины, но Объединение еще пока не обсуждала, вроде как, этот процесс с Тунцовыми вождями, поэтому ей позволили оставить ее маг-техи, правда, пока без регистрации. Неизвестно, правда, как она ими пользовалась и объяснялась перед Полисами. Сплошные, короче, сложности внешней политики), то своим чадам они позволили раскошелиться хотя бы на простенькие пластоды – в частности, Валерьяныч умел предсказывать погоду и греть всякие вещи, а Тунец ходил с точнейшей картой местности у себя в голове, которая еще масштабировалась до размеров хоть со всю Террину, засекала неизвестных лиц и могла выводиться в ограниченном куске в виде инфокомовской голограммы на любой поверхности – такой, которая висит в кабинетах больших начальников Секретариата. Ввиду бедноты всех остальных, мы поначалу дико невзлюбили эти навороты, но потом привыкли и даже были рады, что в нашей Своре были особенные – вопросы вызывал лишь Тунец, который своим Тунцовым маг-техом мог изрядно насолить и заинтересовать Комитет Порядка, но мы его не выдавали, а он особо не палился. Я вошел в коробку. Свора была занята страждущим ожиданием: Гномы о чем-то горячо спорили, Белый со Шлепком следили за едой и чаем, Валерьяныч также бесчувственно палил в пустоту гаража третьего блока, сидя на окне, а Тунец помогал ему внешней разведкой – разложил голограмму карты территории Завода на полу и проверял незнакомые метки. — Все чисто, — сказал Тунец. – Хвост не привел. — Еще бы, — фыркнул я. – Чтобы я в родной дом чужаков притащил? Да ты за кого меня принимаешь, Тунец? Тунец по-тунцовски сузил глаза: — Не кипятись, Вац, я же любя. Кстати, о чужаках – где же твой крутой мотак? Нам Гном все уши прожужжал, пока мы тебя ждали. — Сказал же, кердык мотаку, — зло буркнул я, вспомнив причину своего опоздания. – Не завелся сегодня с утра, падла. Надо будет навестить того Черныша, у которого я этот мотак выиграл, что скажете? — Скажу, что ты больной, – монотонно произнес Валерьяныч, не отворачиваясь от пустоты гаража. – И что тебе пора пить таблетки, которыми меня родители пичкают. Лезть на Чернышей – себе же могилу рыть, а пытаться их проучить – себе же в голову выстрелить и в ту могилку упасть. — А нехер было мне эту гробовозку втюхивать, ясно?! Сидел, выпендривался: «Самопал, Самопал, от сердца отрываю, денег нету с тобой играть, давай его поставлю». Так и знал, что ссаная Тунцовщица, впарил мне, как лоху, сидит, небось, пыль подметает да лыбу давит, урод. Твою мать! Я в сердцах швырнул пачку сигарет в Шлепка и Белого. Те ее поймали, но сделали злые лица – оберегали обед. Я подсел к ним и буркнул: — Что сегодня покушать? — Будешь так себя вести, Вац, — ничего не получишь, — словно мамуля сказал Белый. Он любил у нас роль мамочки – готовить, убираться и ругаться, если мы сильно безобразничаем. – А то, вырос начальник. Чего ты переживаешь – как будто он тебя до нитки раздел? И вообще, тебя какой черт за ногу схватил с Чернышом в карты играть? — Так он сам мне предложил. Пришел к нему, как обычно, смотрю товары всякие, что новое. Глаз зацепился за мотак, спросил, чего почем. Он и сказал – вот, Самопал, сам делал, с душой, летит, как будто легальный, Полисы и не заметят даже. Поскребал деньги, он такой – да ладно тебе, я слышал, ты тут малый дивный, давай в картишки. Ну я и согласился. — И ты ничего странного такого не заметил? – спросил Шлепок, протягивая мне свою лапу с моей сигаретой. Да и в самом деле, чего замечать было? Только сейчас я начал вспоминать, что у Черныша в кладовке стоял уж осень сильный запах энерготики – хотя там и было Самопалов видимо—невидимо, различного и вполне себе сомнительного качества производства, должно было возникнуть подозрение, что соединители, компрессоры и энерготрубки легального Самопала изрядно прохудились, не соединены должным образом и протекают. Что передняя подушка как будто спускает, а задняя люфтит со страшной силой, чего быть априори не должно. Что Черныш уж слишком быстро слился для такой ценной, казалось бы, ставки и с радостью меня провожал, причем еще быстро так, словно кого-то ждал или пытался поскорее мне этот несчастный мотак сбагрить. Я молчал и грустно смотрел на кипящий чайник. Валерьяныч встал, подошел к импровизированной кухне и пустым взглядом прекратил процесс кипения. Обед был готов. Аккурат как мы начали трапезничать, полил дождь. Тяжелые капли, набиравшие в себя зной и дурман первую половину дня, громко и монотонно забили по прохудившейся крыше Завода. Повезло, что у коробки тоже была крыша – когда мы сюда попали в первый раз, крыша коробки была дырявой, но мы ее оперативно залатали. Боятся ненастья нам было ни к чему, поэтому спокойно предавались обеду. Куриные купаты, овощной суп, куски свежего хлеба из муки твердого помола и лимонное молоко – вот и был весь наш перекус, который мы разделили на 7 порций. Хватало всем, и никто не жаловался, ничего не обсуждал, не пел и не верещал, даже Гномы – правило молчания, пока время обеда, соблюдалось в Своре безукоризненно. Наконец, покончив с едой, достали сигареты и закурили. Курили все без исключения, даже болезненный на вид Валерьяныч, причем только у него они были «Столичные» – привезены из Центра, отличались нотами чернослива и не были такими приторными, как наши. На вкус интересные, но нихрена не накуривали. Тунец все обещался привезти табаку со своей полу-Родины, но все понимали, что ждет Тунца, узнав его маман о такой благородной затее. Коробка быстро наполнилась сладковатым дымом, и тут Гном начал пищать: — Пацаны, а вы девок видали сегодня? Все удивленно на него уставились. Обсуждать противоположный пол не было в привычку в Своре, но не запрещалось. Я понимал, Белый понимал, Шлепок, Тунец – да и все остальные, что возраст и гормоны делали свое. К тому же, пацанским долгом было помечтать в толковой компании о различных прелестях старших и одноклассниц. Поэтому никто не перебивал Гнома и внимательно следили за тем, что он скажет дальше. Заметив, что все на него таращатся, он смутился и спросил: — Ну и че вы уставились как на сепаратора? Я, между прочим, сегодня с одной гулял. – Гномик одобрительно кивал в такт слов своего брата, — Высокая, стройная, Ликой зовут. Она из группы просветителей. Умная, отличница. Я ей помогал сумки из магазина нести. — Погоди, просветители – это которые училки что ли будущие? – перебил Шлепок. — Не училки, а учителя, надежда образования будущих поколений – это раз. – начал свою лекцию Гном. За ней последовал неодобрительный зевок Тунца. Гном зло покосился на него и продолжил. – Преподаватели – это инструмент, который точит орудия будущего социалистического Объединения… — Кончай, Гном. – я не выдержал. – Давай ближе к делу, что там во-вторых? — И, во-вторых, я ей вроде нравлюсь, она завтра пообещала меня поцеловать. В следующее мгновение показалось, что стены третьего блока просто рухнут от нашего оглушительного хохота. Лишь Валерьяныч, улыбнувшись лишь так, как ему позволяли годы таблеток родителей, поднес палец к губам и зашикал. Мы притихли, но продолжали тихо и истошно смеяться. Не смеялся Валерьяныч, потому что не умел, и Гномы, чье растерянное удивление переросло в откровенную злобу. Гном заверещал, а Гномик тем временем ему подпискивал: — Ну и че вы заржали, как кони? Завидно стало? Небось вас-то девчонка хрен поцелует. — Да девчонка скорее Валерьяныча поцелует, чем тебя, ха-ха-ха. – все еще заливаясь, пытался говорить Белый. – У него вид хоть и мертвецкий, но хотя бы поэтичный. — Я бы не отказался предаться забвению с этой мадам. – бесчувственно протараторил Валерьяныч, — Как говоришь, Лика ее зовут? — Сиди на своих таблетках дальше и не суй свой нос, пока не отвалился! – завизжал Гном. Было немного страшно наблюдать полемику крысиного, злющего Гнома, стреляющего искрами из глаз и абсолютно по-покойницки спокойного Валерьяныча. Честно говоря, мы нередко задумывались, какими такими медикаментами из Лабораторий Комитета Здоровья кормили родители свое чадо. Мы пытались это выяснить, ища способы попасть в Торецкое отделение, но карта Тунца оказалось бесполезной – видимо, Комитет Порядка строго следил за государственными учреждениями, так что импортный Тунцовый Маг-Тех справиться был не в состоянии. — Только попробуйте че-нибудь вякнуть про нее – я вам, придуркам, все языки пооборву! – Гном не на шутку разошелся, что было вполне ожидаемо – к любому объекту его симпатии, будь то шоколадка, сигарета, кошечка или вот, как оказалось, одноклассница, он проявлял чересчур трепетные чувства. В основном они проявлялись такими вот фразами, которые он никогда бы не воплотил в жизнь. Не стоило забывать и Гномика – его писк казался еще более пронзительным и невыносимым, в основном он просто повторял фразы старшего брата. — Да угомонись ты, Гном. – сказал Тунец. – Никто у тебя бабу отбивать не собирается. Сдалась она нам, у нас своих полно. Тут уже я чуть снова не разошелся – хотел было пошутить про то, как он вообще может хоть каких-то девочек замечать из-за своего разреза глаз, но Тунец не думал замолкать: — А мне вообще ихэтуаньки нравятся, как моя мама. Такие миленькие, в форме. Мама фотограммы показывала со своей родины – такие красавицы! Она еще сказала, что, ща, вспомню – округляться они начинают намного раньше, чем девочки с Пентагона, во! И хозяйственнее намного их. — Смотри как бы твои Тунцовые до шаров не округлились. И чего-то я подозреваю, что не только глаза у них слишком узкие. – донеслось от Белого. Шутка была принята очередным громогласным гоготом. Поддержали уже успокоившиеся Гномы, даже Валерьяныч как-то сильнее улыбнулся что ли. Белый, хоть и был аккуратен в делах, но никогда не отличался учтивостью в разговоре. Обычно оно его не красило, ввиду образа строгой мамаши, но изредка его фразочки стреляли туда, куда нужно – Тунец даже не шибко обиделся, опять лишь сузил свои глаза до щелочек. — Ладно, хорош ржать уже, — деловито вытирая слезы смеха, сказал Шлепок, — у нас дело, между прочим, имеется. — Ну ты и вспомнил, конечно, — также утираясь, произнес я, — давай, выкладывай, чего случилось. Перед тем, как обсуждать дела Своры, мы всегда подготавливались. Взяв энерготопорики из нычки с инструментами, кто-то шел рубить дрова из близлежащего леска. Пока готовилось топливо, остальные открывали своеобразный камин, я лез на крышу коробки подсоединять выхлопную трубу. Камин был в несущей стене, в ее участке, где она на метр выпирала из общего полотна полуразрушенного кирпича. Под конец дождя становилось прохладно, но привыкшие к вечному зною, мы, южане, буквально мерзли, словно на Северном краю в одних трусах. Тем временем Валерьяныч доставал из своей сумки очередную порцию стимуляционных пластодов и закидывался ей, после чего через несколько минут начинал светиться и закатывать глаза – пластоды начали активацию. Ему это было необходимо, чтобы поддерживать нагревательный маг-тех, иначе он грозился ослабнуть, а потом и вовсе исчезнуть через несколько дней. Несмотря на доступ родителей Валерьяныча к широченному выбору препаратов, видимо, даже у них, видимо, не хватало на какой-нибудь курс огненного инъектора, а может, все же переживали за их влияние на своего сынишку. Самопалы были и в этой области, но что-то нам подсказывало, что лучше уж таким не увлекаться, поэтому довольствовались Валерьянычем – таким, каким он был. Вскоре камин был разожжён, мы уселись перед ним в полукруг и стали греться. Раскаленная, словно печная плитка, рука Валерьяныча ярким пламенем озарила свежевырубленную древесину, заставляя отдавать Своре свое тепло. Как только мы все немного отогрелись, Шлепок начал: — Мы все знаем, что скоро у нас начинается учеба. Последний год, как-никак. Есть у кого идеи, кто потом куда отправится? Вопрос ударился в молчаливую стену. Никто никогда не задумывался о будущем, не знал куда идти и что делать. Свора жила в своем единстве, в настоящем моменте времени, и ей было абсолютно по барабану, что с каждым из членов Своры приключится в будущем. Главное, о чем Свора договорилась, после ухода Мурзилки, Ежа и Степана было ее абсолютная непоколебимость ни перед чем, даже перед опасностью будущего времени. — Все помнят клятву? – спросил я. Все лишь молча кивнули – и ничего более не требовалось. — Теперь новость, — продолжил Шлепок. – У нас новенькие в классе с этого года будут. Я подслушал, как мамка с заведующей по учебке на кухне трындела. Надо узнать, что за перцы. Вот эта новость была куда интереснее, даже для меня. Я не знаю, почему Шлепок прошел тест на соцэкономиста – с его талантом вешать уши, знать любую актуальную информацию и цепкими лапами годился он только в отделение контрразведки Комитета Порядка или в Комитет НацОтношений. В свое время Шлепок кичился тем, что его хотели туда и забрать, но он отказался и попросился о переводе к нам, что было полным враньем – все знали, что тест перепройти нельзя, а все, что можно – лишь смириться с его результатами. Насупившись, я спросил: — Есть кто-то, кто может дать про них инфу поподробнее? — Один торчок на Прияшках должен что-то знать – заведка сказала, что они оттуда, главный у них какой-то сынок важный. Нужна лишь доза. Прияшками мы называли Северный район Торца, где почти каждый поголовно сидел на препаратах. В основном, это были старые магокорректоры, вызывающие эйфорию и лишающие чувства боли, снижающие отторжение пластодов, имплантов у некоторых им неугодных и всего того, что можно вживить себе в тушу и того, что туша будет с отвращением выплевывать обратно. В Прияшках находилось также Отделение Комитета Здоровья, поэтому такая плотность наркоманов была вполне логична. Мы не очень любили туда соваться – «информаторы» там были потрясающие, но люди же просто отвратительные. Губить свое здоровье Свора позволяла только сигаретами, на остальные же напитки и вещества было строгое табу – Свора должна веселиться сама, а не искать утешения в разработках Комитета. — Ясно, — сказал я, — сколько надо? — Три грамма магокорректора первого образца. — Они валяются на складах каждой аптеки, – перебил равнодушно Валерьяныч. — Есть знакомый Черныш, отдаст за гроши. Половина суммы у меня с собой. — Эт сколько? – хором спросили остальные. — 24 ильда. — У меня с собой 10. — У меня где-то 3 с половиной завалялась. — Я в заначке поищу. — Хорошо, — подытожил я. – Завтра утром сбор, идем покупать дозу. Разберемся же с этим поскорее. Пока затухал костер в камине, Свора, прижавшись друг к другу, мирно уснула.