Отдых и восстановление

      Гномы к магии неспособны абсолютно, и потому магию не любят, побаиваются… ладно, относятся к ней подозрительно, и как следствие, не жалуют магов. Любых, даже целителей. Благо, загадочные гномские технологии позволяют коротышкам с лёгкостью обходиться без магии практически во всех областях своей жизни (ну, сколько можно судить по тем гномам, что живут Наверху).       Кроме одной. Да, под землёй холодно. Причём, примерно одинаково холодно что зимой, что летом, как в достаточно глубоком колодце. День-другой свежее, не засоленное или копчёное, мясо там полежит — но не дольше. Чтобы сохранить на более долгий срок мясо и деликатесы из него, закупленные Наверху, гномы вынуждены обращаться к стихийным магам, что бы они про нас ни думали. Понятно, что чем больше гномы из какого-либо Дома общаются с верзилами, тем легче они идут и на контакты с магами. Дом Морр однако очень закрытый, как мне говорили; его члены с подозрением относятся даже к собратьям из других кланов, и как уламывал их Меллер, я даже представить себе не могу. Фамильный торгашеский дар, не иначе.       Но не особенно привычные к работе на поверхности или, может быть, просто дорвавшиеся до пива и сидра в неограниченных количествах каменщики из Дома Морр пили часто и помногу, однако всё же не успевали выдуть полную бочку быстрее, чем напиток в ней степлится. А тёплое пиво… то есть, я-то его и холодным не люблю, но тёплое… бр-р… так и вспоминается гадость, которой меня лечили не помню уже от чего — горячее пиво с мёдом. До сих пор передёргиваюсь, как вспомню.       Словом, меня допустили под навес у стены, где у Дромара было что-то вроде полевого штаба и где стояли бочки. Пиво и сидр в них заливали каждое утро свежие, холодные (Меллер, похоже, питьё для гномов по всей Волчьей Пуще скупал, а то и за её пределами), но уже к полудню они заметно теплели, а к вечеру… впрочем, к вечеру они уже просто пустели, и приходилось бородачам, ворча, обходиться простой водой.       Бочки были не очень большие, вёдер на десять каждая. Я приняла пиво и сидр за воду, чтобы не усложнять расчёты, и выписала рунную цепочку, охлаждающую напитки примерно до температуры колодезной воды, но чтобы при этом они ни в коем случае не замерзали, даже корочкой ледяной не покрывались. Ограничений пришлось вписать больше, чем собственно охлаждающих чар, и я чуть мозг себе не вывихнула, пытаясь учесть слишком много факторов одновременно.       Для начала я попросила у Меллера абак. Ненадолго, только кое-что подсчитать. Потом — обрывок той тесьмы, которой он обвязывал товары, перед тем как их опечатать. Я хотела разметить её при помощи чертёжного угольника, но узнав, зачем она мне нужна, Меллер просто выдал мне складную линейку. И стопку дешёвой бумаги для черновых расчётов. И пустил меня за свой стол сбоку. Так мы и сидели с ним четыре дня, таская абак друг у друга — Меллер разбирал целые горы каких-то бумаг; я то производила расчёты, то соображала, как бы мне лучше расположить руны, чтобы они взаимодействовали меж собой наиболее эффективно. Впрочем, мы оба часто отвлекались: Меллер, кажется, был нужен каждому жителю Волчьей Пущи, независимо от роста, наличия бороды или формы ушей и зубов, а я просто без конца бегала на стройку, чтобы уточнить размеры, условия и прочие детали. Хорошо, хоть мои таблицы, переписанные из библиотечных книг академии в ученические тетради, не улетели в пропасть вместе со слежавшимся снегом, мандолиной и сменным тряпьём. Я так всегда тряслась над своими конспектами, что Шак отобрал их у меня и сам таскал в своём заплечном мешке — пиетет перед книгами он испытывал прямо-таки запредельный, невозможно было уверить его, что книги бывают и откровенно глупыми, написанными просто для развлечения. Читать он так и не научился, все наши контракты читала и подписывала я, а за тем, как я выписываю руны даже просто углём или мелом на стене, он всегда следил с таким благоговением, что прямо неловко становилось. Он, по-моему, так и остался уверен в том, что я куда более знающая, мудрая и сильная шаманка, чем какая-нибудь Вьюга́ (не знаю, почему так, но именно с ударением на последний слог), призывающая Ледяное копьё взмахом руки. Должно быть, моя кропотливая, дотошная возня с каждой чёрточкой казалась ему признаком какого-то особого мастерства, не нуждающегося в эффектных жестах. Лестно, конечно, но я честно старалась его переубедить. Кажется, не сумела.       Дромар, кстати, тоже следил за моими вычислениями с уважительным любопытством. Подбирал смятые листки, разглаживал, пытался что-то понять в многоэтажных вычислениях. В цифрах-то он явно разбирался, а вот рунные цепочки вызывали у него откровенную оторопь. Ну, я его понимала. В рунах и сами-то маги разбираются в лучшем случае через одного. Винтерхорст, как-то заглянувшая проведать сестру по гильдии, пробежав глазами мои построения, сказала то ли с ужасом, то ли с отвращением: «А я-то думала, хуже алхимии ничего на свете нет!» Я проблеяла что-то невразумительное в ответ, чтобы не затевать ссору. Алхимией я не особенно увлекалась, но если каждый месяц покупать противозачаточное зелье — проще принять обет целомудрия, иначе разоришься. Надо уметь изготовить его самой, как и обезболивающие средства, и кое-что ещё по мелочи, совершенно необходимое женщинам для безопасной и комфортной жизни. Но это я так считала. Рената, как вообще многие боевики, алхимию люто ненавидела. К счастью для большинства стихийных магов, руны не были обязательны к изучению, это я взяла цикл лекций на чужом факультете — малефиков рунами и ритуалами мучили с первого по выпускной курс. Преподавательница меня хвалила, кстати. Даже надиктовала список полезных для меня книг и разрешила обращаться с вопросами уже после того, как оплаченные лекции закончились, а денег на оплату ещё одного курса я наскрести не сумела.       Однако кое-чему я, смею надеяться, научилась, так что три дня полностью, чуть ли не дотемна, и ещё один до обеда я считала, рисовала, рассерженно комкала черновики, швыряла их в корзину под столом и начинала всё заново. Наконец я добилась желаемого результата (по крайней мере в теории всё получалось как надо) и мелом набросала на бочках рунные плетения. Потом поверх меловых линий прошлась отличными чернилами, едкими, практически несмываемыми, изготовленными, как сказал мне Дромар, не из сажи — субстанции уже мёртвой, а из чего-то вроде сепии, только гораздо темнее. Не знаю уж, кто такой водится в подземных водоёмах и для чего ему в вечной тьме нужен чернильный мешок. Разве что это просто слабый яд, обжигающий и раздражающий слизистую — слизистую в пасти хищника, к примеру. Но в эту пресноводную сепию я втихомолку капнула своей крови, а органика с органикой ладят заметно лучше, чем живое и неживое.       В общем, на следующее утро, когда бочки заполнились, обе рунные цепочки засияли льдистым, чистым голубым светом. Я три с лишним часа просидела рядом, наблюдая за бочками и бесцельно тренькая на мандолине так, словно она была чартаром* — без медиатора. Напевы у меня получались какие-то степные, протяжные, унылые, бесконечные, а под них я (нервное, видимо) без конца читала рубаи. Гномы, забега́вшие выпить пивка или сидра, останавливались и слушали меня с очень странными выражениями лиц.        — Чтоб счастье испытать, вина себе налей, — декламировала я. — День нынешний презри, о прошлых не жалей, и цепи разума хотя б на миг единый, тюремщик временный, сними с души своей.**       Гномы послушно наливали, хоть это было и не вино, а я не могла заткнуться:             С друзьями радуйся, пока ты юн, весне:             В кувшине ничего не оставляй на дне!             Ведь был же этот мир водой когда-то залит,             Так почему бы нам не утонуть в вине?       Напившиеся каменщики уходили, вместо них приходили другие, а я продолжала под аккомпанемент мандолины-чартара:             Доколе будешь нас корить, ханжа ты скверный,             За то, что к кабаку горим любовью верной?             Нас радуют вино и милая, а ты             Опутан чётками и ложью лицемерной.        — Что читаете? — с живым любопытством спросил Меллер, явившийся проверить, как у меня идут дела.        — Рубаи одного восточного поэта, — сказала я, в сотый раз потрогав влажный от испарины деревянный бок. Руны я нанесла очень низко, на уровне крана, из которого работники наливали себе питьё, чтобы холоднее всего была именно та жидкость, которой предстояло в ближайшее время оказаться в чьей-то кружке. Верхняя-то часть бочки быстро нагревалась, хоть солнце под навес и не попадало, но это не имело значения — я хотела охладить и охлаждала только нужный мне слой. — Вернее, он был гораздо больше известен как учёный, а стихи писал просто для души.        — А не про вино у него что-нибудь есть?        — Конечно. Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало. Два важных правила запомни для начала: ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало.       Это я продекламировала без аккомпанемента, потому что мандолину оставила лежать на странном одноногом табурете, круглое сиденье которого легко поворачивалось в любую сторону. Я всё моталась от бочки к бочке, наливая по глоточку то сидра, то пива, хотя терпеть не могу и то, и другое. Кончиться это могло, разумеется, только одним — мне срочно понадобилось… м-м… в кустики. Я извинилась перед нанимателем и сбежала ненадолго. Когда я вернулась, он тоже задумчиво тянул что-то мелкими глотками.        — Видимо, надо звать Дромара, — сказал он, допив. — Сдать работу.       Я помотала головой.        — Завтра к обеду, не раньше. Цепочка новая, ещё не испробованная, как себя поведёт — неизвестно.        — А если у вас её срисуют и будут использовать без вашего ведома?       Я дёрнула плечом.        — Она рассчитана под строго определённые условия. Как она будет работать с маслом или мёдом например, я не знаю. Могу рассчитать, но мне лень, честно говоря. Или бочки с тем же пивом будут стоять не на открытом летнем воздухе, а в подвале, где и без того нежарко — тогда там наверняка всё замёрзнет. Причём замёрзнет на том уровне, где будут начертаны руны. Я же исходила из того, что уровень жидкости будет постоянно меняться.        — Ох, Канн милосердная! Сира Вероника, что вы делаете в Гильдии наёмников? — Меллер посмотрел на меня так, словно мысленно уже заклёпывал кандальный браслет на моей щиколотке. Кажется, до сих пор я плохо понимала, какую ценность имеет рунолог, специализирующийся на морозных чарах, в глазах торговца продовольствием. — Выходите вы из неё если не совсем, то хотя бы в резерв, и берите заказы на такое вот, — он кивнул на продолжавшее нежно сиять рунное плетение. — Уверен, вам понадобится поверенный, чтобы записывать желающих в длинную-длинную очередь.             Я терплю издевательства неба давно,             Может быть, за терпенье в награду оно             Ниспошлёт мне красавицу лёгкого нрава             И тяжёлый кувшин ниспошлёт заодно?       Это было вроде бы совсем не о том, но мне почему-то сразу на язык, минуя голову, пришли именно эти стихи. Меллер засмеялся, попросил повторить. Память у него была отменная: дважды прослушав, он тут же прочёл это сам, и получалось у него, надо сказать, гораздо лучше, чем у меня. Выразительнее. И голос у него действительно как у сирены, слушала бы и слушала. Кошелёк — кошельком, но Гилберт Меллер наверняка смог бы уговорить на ночку любви даже фанатичную сестру-пустынницу. Что ни говори, а обаяния у невысокого, круглолицего, ни в коей мере не красавца было через край. Могу понять, почему перед ним не устояла сира Катриона… и почему она ревнует его к каждому дереву. Ладно, не к каждому. Только к тем деревьям, что образованнее, чем она, и лучше знают, какой вилкой едят рыбу, а какой — десерт.       Под навес, лениво хлопавший тентом на поднявшемся ближе к полудню ветерке, заглянул сам Дромар. Посмотрел, как я сижу с мандолиной в руках, послушал заунывный наигрыш в духе «степь большая, ехать долго», выпил кружку ледяного сидра, крякнул и согнал меня с табурета. Чтобы измерить в самых неожиданных местах, в том числе не особенно подходящих для ощупывания посторонними мужчинами. Правда, проделал он это с таким видом, будто прикидывал, влезет ли тумбочка в простенок. Человеческие женщины, очевидно, были для мастера Дромара просто самками другого вида, абсолютно не пригодными для романтических отношений.        — Я понаблюдаю ещё несколько дней, — предупредила я. — Возможно, придётся всё переделывать.       Гном покивал. Он вообще не был болтуном. То есть, я от него больше трёх-четырёх слов подряд, пожалуй, и не слышала. Может быть, плохо говорил на местном диалекте и не хотел выглядеть смешным в глазах бестолковых верзил? Как я училась говорить на официальном языке Серебряной Лиги — это просто песня была. И как же надо мной потом хихикали на северо-востоке, где язык Академии, Астарты и Суффира был тем же, что для местных жителей — чересчур правильная, грамотная, «городская» речь: чем-то нелепым, громоздким и тяжеловесным. Смешным.       Я собралась было уходить, потому что руны вроде бы исправно работали и можно было не сидеть рядом с бочками, то и дело трогая их ладонью или дотошно всматриваясь в мелкие капельки на металлическом кране — не превращаются ли они потихоньку в изморозь. Если что-то пойдёт не так, мне, думаю, тут же об этом сообщат. А мне срочно нужно было почитать что-нибудь вроде «Испытаний любви», чтобы проветрить и охладить закипающий мозг.        — Сира Вероника, пока вы здесь, не сыграете нам что-нибудь? — Меллер выложил на конторку Дромара стопку каких-то листов (вроде бы разграфлённых таблицами, но я специально не всматривалась), и оба склонились над ними.       Ну вот, так всегда. Ладно, до обеда всё равно уже недолго, а мальчикам, видно, хочется то ли приятного фона, то ли звуков, заглушающих их переговоры. Я уселась обратно на табурет, по-детски подсунув одну ногу себе под задницу и пристроив на согнутое колено мандолину. От игры без медиатора кончики пальцев у меня уже покраснели и припухли, но меня почему-то по-прежнему тянуло на сомнительную романтику дальних странствий: Пыльные равнины, сизый ковыль, редкие деревья — низкорослые, с мучительно искривлёнными и перекрученными стволами и ветвями, мутное небо во все стороны без конца и края… Импровизировать я не умела, но на слух могла запомнить почти любую мелодию, так что обрывки песен, протяжных и бесконечных, как сама степь, играла один за другим. За бочками, кстати, продолжала приглядывать, но там всё продолжало оставаться, как я и рассчитала — напитки холодные, но отнюдь не на грани замерзания.

***

      Так оно и оставалось все следующие три-четыре дня, когда я продолжала наведываться на стройку, и далее, когда мне уже надоело. Дромар поглядывал на меня, как на интересную скотинку — полезную, но уж очень дорогую и непонятного нрава. А вот в ясных серых глазах моего нанимателя ножные кандалы для меня блестели тускло, но с каждым днём всё отчётливее. Кажется, кто-то решил, будто Варги обойдутся и без Вероники Зимы. Сами пусть ищут кого сумеют.       Что касается вознаграждения, мне вручили настоящий боевой посох, какой мне, в общем, не очень был и нужен. Всё-таки на атакующие заклинания посохи обычно зачаровывают для малефиков и целителей, наш брат стихийник и своими силами неплохо обходится. Моя ясеневая палка обзавелась не только слегка зазубренным, чтобы не скользил по камням, «башмачком», но и выдвижным лезвием, превращавшим посох в копьё (ещё бы я умела с ним обращаться!). А бледный, однако чистый и без единой трещинки аквамарин в навершии красовался в прямо-таки кружевной серебряной оправе, и даже ремень для петли был прошит серебряной канителью — зачаровывай хоть вместе с камнем, хоть отдельно от него, на самостоятельные бонусы вроде сопротивления тёмной магии.       Камень я, подумав, зарядила ледяными стрелками. На много-много острых ледяных осколков, которые мешают целиться, отвлекают, ранят всё больше по мелочи, зато вылетают целым облаком и хоть краем, да задевают самого шустрого и вёрткого противника. В паре с Шаком я обычно пользовалась безотказно-подлым приёмом «преврати дорогу в каток», но тут у меня своего мечника не имелось, а по-настоящему сильные заклинания даются мне тяжело, и надолго меня не хватает.       И вообще… ещё немного подлечу спину, и надо будет в самом деле попросить кого-нибудь из отставников поучить меня управляться с копьём. Не так, чтобы всерьёз уметь драться без магии, а просто чтобы не терять форму: я зачаровывала здешние кладовки, отсыпалась, играла вечерами на мандолине, ела много сладкого, чтобы быстрее восстановиться, и вообще мало двигалась. Как бы шуточка про мою погрузку в почтовую карету не стала грустной правдой.