Отдых и восстановление

      Клементина сама очень хотела вручить жрицам свои подарки к Равноденствию. Сира Катриона, в общем, могла доехать и верхом, однако отец Вернон неуверенно посмотрел на Клементину и сказал, что в принципе править умеет, но если в двуколке будет сидеть беременная женщина, он не рискнёт взяться за вожжи. Сама же Клементина тех вожжей отродясь в руках не держала, и пришлось ей остаться, потому что требовать, чтобы ради неё заложили не двуколку, а шарабан она, понятно, не осмелилась: будь она хоть сто раз фаворитка баронского сына, в крепости сиры Катрионы она оставалась всего только гувернанткой. А я опять попросила разрешения взять Золотинку, и отправились мы втроём.       Кроме отца Вернона, сира Катриона везла в Волчью Пущу свежую зелень для семьи барона и для храма, а ещё те самые вазы, расписанные Клементиной. В одну Аларика впихнула толстый, пышный пучок укропа, в другую — лука-порея. Выглядело это нарядно и прилично, а что просто в корзинку пришлось бы положить вдвое больше зелени… ну так, сира Катриона ещё же и вазы жертвовала храму, а их расписала своими ручками (и в оплаченное вязовским консортом время!) гувернантка её племянницы. Но для замковой кухни, понятно, пришлось собрать обычную корзинку, потому что баронессе Клементина никаких ваз или хотя бы крынок не посылала (а то бы сира Аделаида, я думаю, тоже не отказалась).       Я ехала чуть впереди двуколки в компании сира Эммета. Не знаю, о чём говорили дорогой сира Катриона и отец Вернон. Не знаю даже, говорили ли о чём-то вообще: и сама двуколка шума производила немало, стуча колёсами и расплёскивая снежную кашу, и Золотинка громко шлёпала по этой же мокрой мерзости подковами. Однако со мной сир Эммет пытался поддерживать вежливую беседу, что при разнице в росте моей мулицы и его мерина было непросто. Но ясное дело, ему (маршалу, а не мерину, конечно) надо было обсудить со мной неотложные дела первостепенной важности. Мои намерения в отношении его дяди, главным образом.        — Я просила сира Рихарда подождать Равноденствия, — напомнила я, — а до него ещё пара недель. Это не он поручил вам поторопить меня немного? Тогда я, пожалуй, разочаруюсь в нём. У меня, знаете ли, имеется дурацкая привычка выполнять свои обещания, и я того же жду от других.       Сир Эммет, ясное дело, заверил меня, что дядя ни при чём и что он сам решил выяснить, чего от меня ждать.        — Честно говоря, я вообще не хочу вступать в брак ни с кем, пока не выплачу долги, — ответила я, борясь с желанием просто и незатейливо… нет, наоборот, очень затейливо, в духе братьев-сестёр по гильдии, послать любящего племянника к оркам в горы. — Проценты на взятую в долг сумму набегают независимо от того, кто считается должником, сир Эммет. Так что мне нет никакого резона скидывать свои долги на сира Рихарда.       Он подумал немного и кивнул, соглашаясь, что долги от простой смены заёмщика никуда не денутся. Даже признал, что я поступаю порядочно и честно, не пытаясь навесить свои заботы на кого-то ещё. Хотя… дядя ведь знает, кого звал замуж.        — Это ему только кажется, что знает.       «Вы же меня совсем не знаете, — сказала я сиру Рихарду, когда он приехал в очередной раз потолковать с Дромаром, а потом позвал на небольшую прогулку меня. — Су́дите обо мне со слов сира Эммета? Так мы с ним друг другу и десятка слов не сказали, не считая пустых любезностей и просьб передать соль». — «Я о вас сужу по вашим делам, — возразил сир Рихард. — А вы вроде Феликса Каттена — и никому ни разу не отказали, и вместо денег готовы брать хоть перины, хоть рукавицы, а рукавицами и чулками ещё и поделились с ветеранами в приюте. Что тут ещё рассказывать?» По моему мнению, рассказать можно было ещё много чего, от моей тихой ненависти к большим шумным компаниям до привычки пить чай по шесть раз на дню — а где деревенский сеньор с внушительными долгами гномам возьмёт деньги на чай, даже кипрейный?        — А потом-то не будет поздно? — спросил сир Эммет, окинув меня этаким мужским оценивающим взором. Двадцать семь — это ведь только для мага смешно, а по деревенским (да и по городским тоже) меркам — возраст для девицы уже весьма почтенный. Практически безнадёжный для устройства личной жизни, даже у вдовы шансов больше: её-то вины нет в том, что она осталась без мужа, а вот почему девица до сих пор никого себе не нашла? Подозрительно. Моё счастье, что я больше не бедная родственница захолустного барона с такими вот туманными перспективами.        — Поздно — для чего? — занудно уточнила я. — Усыновить способного и толкового ребёнка можно и в сорок лет, и в пятьдесят. Купить что дом в пригороде, что землю в приграничье тоже можно и через десять лет, и через двадцать. Я не певичка и не проститутка, сир Эммет (он неожиданно покраснел, словно мальчик-девственник), маги с возрастом только растут в цене. В сорок лет я смогу позволить себе гораздо больше, чем сейчас. Молодого красивого консорта, например. — Я усмехнулась и прибавила раньше, чем это сделал мой собеседник (а он хотел, по лицу видно было): — Который будет изменять мне на каждом углу, пока я сижу за расчётами, разумеется. Ну так и сир Рихард вряд ли перестанет плодить бастардов — с чего бы?       На это ему возразить было нечего, да и не собирался он возражать: владетель лена и крепости, защита и опора своих людей, вроде как имеет право пользоваться этими людьми по своему усмотрению. И мне, в общем, было бы безразлично, с кем там кувыркается мой супруг — кабы и он был так же безразличен к моим увлечениям. Однако чтобы заключить подобный договор с супругом, надо становиться главой семьи, как сира Катриона (и это был исключительно её личный выбор — хранить верность консорту, которому эта её верность не сдалась ни даром, ни с доплатой). А мне пока совершенно не хотелось взваливать на себя ответственность за кого-то ещё. Долги гораздо проще выплачивать, когда заботишься исключительно о себе, любимой. Так что нет, нет и нет. Хотелось конечно свою землю и свой дом. И человека или не человека понимающего рядом хотелось до тоски… Вот только сир Рихард на этого понимающего не тянул совершенно.       Мулов и коляску мы как обычно оставили в трактире, а корзинку с зеленью, на которую оборачивались буквально все встречные, сира Катриона отдала кому-то из егерей, велев нас не ждать, а нести в замок. На наши вазы с укропом и пореем народ тоже пялился без всякого стеснения, и в общем, я пущинцев понимала: на фоне первой грязи и последнего, уже потемневшего, а местами просто грязного снега зелень выглядела аппетитно не только для кроликов и коз. Даже в моих родных, гораздо более сытых краях принято было весной тянуть в рот или крошить в кастрюлю всё, что успело зазеленеть: кислицу, сныть, «пестики» хвоща, молодую крапиву… А для Волчьей Пущи Вязы с их теплицей и складами наверняка казались сбывшейся сказкой. Той самой, с винными реками в сырных берегах и с горами медовых пряников. И наверняка очень многим казалось вопиющей несправедливостью, что хитрый толстый крыс и его не в меру практичная супруга, продавшая девять колен своих благородных предков за бархат и атлас, сидят на берегу этой винной реки с куском сыра в одной руке, с пряником — в другой, а оделять ими всех желающих что-то не торопятся. Я даже подумала, что липкая тёмная дрянь, которую я посчитала остатками шаманского проклятия, на самом деле банальная зависть. Соседские и родственные пожелания в духе совсем не смешной на самом деле байки: «Что у меня, то у соседа вдвое? Тогда пусть у меня корова сдохнет!»       С вазой порея в руках и с такими мыслями в голове я и вошла в храм вслед за сирой Катрионой. По молельному залу опять расхаживала туда-сюда мать Клара. Она на удивление дружелюбно поздоровалась не только с вязовской сеньорой, но и со мной и подозвав послушницу, велела той отнести зелень матери Агнии, а взамен принести тёплую накидку.        — Будьте добры, сира Вероника, — сказала она с видом человека, заблудившегося в лесу и с отвагой отчаяния выходящего к чужому костру, пусть даже возле него сидят разбойники, — задержитесь немного. Я хочу поговорить с вами.        — Мне остаться? — нахмурившись, спросила у меня сира Катриона.        — Нет-нет, — как-то слишком уж торопливо возразила мать Клара. — Это… слишком личное. И никакого вреда сире Веронике я причинять не собираюсь.       Я не скрываясь хмыкнула. Мать Клара как жрица Канн была достаточно сильной и способной, но ставить Щиты быстрее, чем боевик вроде меня кастует стихийное ли, тёмное ли заклинание, умела очень, очень вряд ли. Навредить мне она могла только одним способом: спровоцировать меня, а потом обвинить в нападении. Но меня спровоцировать — это надо постараться. Шесть с лишним лет, проведённые в стране, где ты немытая дикарка с запада, кого угодно научат сдержанности.       Мать Клара, видимо, истолковала моё хмыканье как-то очень уж по-своему, потому что подняла руку и негромко, но безупречно внятно и чётко проговорила:        — Даром своим, пожалованным мне Канн Покровительницей всего живого, клянусь, что не имею намерения причинить какой-либо вред сире Веронике из Засолья, более известной как Зима.        — Эй-эй, — обеспокоенно проговорила я. — Аккуратнее с формулировками, святая мать! Вдруг вы скажете мне что-нибудь обидное, я распла́чусь, голова у меня разболится — вот вам и вред, который вы клялись не причинять. Неужели вам настолько не дорог ваш жреческий дар?       Она покривилась, но смолчала. Тем более что подошедшая послушница подала ей меховую накидку. И вид у девицы был такой, что сразу становилось ясно: мои последние слова она расслышала и остро сожалеет, что не знает, с чего и почему я это сказала.        — Пойдёмте на воздух, — предложила мать Клара. — Иначе у вас, сира Вероника, голова разболится, пусть и от благовоний с непривычки, а не от обиды, но обвините в этом вы всё-таки меня.       Мы вышли все втроём, и сира Катриона, спускаясь по ступеням высокого и широкого храмового крыльца, несколько раз оглянулась, словно хотела спросить: «Мне точно уйти? Я могу и остаться». Я покачала головой, и она ушла с недовольным видом: то ли ей тоже было любопытно, как и послушнице; то ли ей казалось, что она должна остаться и защитить меня… ну хотя бы выступить в случае чего свидетелем защиты.       А я вопросительно уставилась на мать Клару, нервно кутавшуюся в накидку из светлого пятнистого меха. Она только капюшон накидывать не стала, поскольку для того, чтобы с четверть часа постоять на уже полностью просохшей и даже слегка нагретой каменной лестнице, вполне хватало покрывала (мне в моей суконной шапочке, отороченной мехом, было уже жарко на почти полуденном солнце — следовало подыскать что-нибудь полегче).        — Я хочу поговорить с вами о той истории с проклятием, — сказала мать Клара, переминаясь с ноги на ногу, словно ей тяжело было стоять на месте. Впрочем… наверное, и правда тяжело — она же всё утро провела в молельном зале. — Но это всё строго между нами.        — Магией клясться не стану, — сразу заявила я. — Либо вы верите мне, и мы обсуждаем всё, что вам показалось странным и подозрительным; либо не верите, и тогда говорить нам не о чем.        — А вам тоже кое-что показалось странным и подозрительным. — Она даже не спрашивала. Она уверена была в моём ответе.        — Ещё как, — подтвердила я. — Кстати, мать Клара, если вас спросят, о чём вы так долго беседовали с ведьмой…        — Я совру, что пыталась убедить умную и добрую, хоть она и магесса, девушку принять обеты и использовать свои знания и умения во славу Девяти и с пользой для их служителей, — ни разу не запнувшись, ответила мать Клара и усмехнулась с этаким вызовом. Очевидно, она только и ждала моего приезда для этого разговора и даже придумала повод для нашего общения. Усмешка, впрочем, быстро выцвела на её бледном лице. — Я не прошу ни помощи, ни защиты, ни… ничего, в общем, — сказала она совсем другим тоном. — Мне нужно только выговориться. Обсудить хоть с кем-нибудь то, до чего я додумалась, иначе я просто сойду с ума. Но разговаривать о таких вещах с сёстрами — даже не самоубийство, а кое-что похуже. А с прихожанами… — мать Клара невесело рассмеялась. — Большинство тех, кто привык полагаться больше не на богов, а на свои руки и головы, как вы, спешит бросить монетку-другую и вернуться к делам, а много ли проку от остальных? Паства — она паства и есть.        — Вообще-то, с точки зрения судейского чиновника, главной подозреваемой наверняка были вы, — заметила я. — Если правду болтают, что вы должны были стать преемницей матери Саманты, кабы не отец Вернон…       Она поморщилась и махнула рукой, словно надоедливое насекомое отгоняла.        — Следующей старшей жрицей должна была стать мать Агния, матушка-ключница. Не знаю, кто и с чего запустил эту дурацкую сплетню, будто я нацелилась на место матери Саманты. Да, я писала в Озёрный, но я несколько раз просила о переводе. Куда угодно и кем угодно, лишь бы там была библиотека, а то здесь я просто задыхаюсь, понимаете? Я не отставной экзорцист, я не могу пьянствовать с магами и алхимиками, а со здешними что матерями, что сёстрами мне вообще не о чем говорить! И я перечитала в замке всё, что там имелось светского, и даже кое-что по теории магии. Мне пришлось врать матери Саманте, — опять-таки глазом не моргнув и не запнувшись, просто и буднично сказала мать Клара, — будто я хочу лучше разбираться в том, чему нам, возможно, придётся противостоять, и она мне, хоть и без особой охоты, дала разрешение брать такие книги. А кое-что я таскала тайком, нацепив сверху какую-нибудь нейтральную обложку вроде «Мемуаров канцлера Гросса». Хвала Девяти, легко и свободно на Старшей речи читает только мать Саманта. Остальным требуется слишком много усилий, чтобы понять, о чём в книге идёт речь, так что несколько томов я контрабандой приносила в храм. Пряталась с ними чуть ли не под одеялом, — она покривилась то ли презрительно, то ли горько. — Нет, если отец Вернон позволит мне читать даже откровенно мажеские книги, я буду только рада его назначению.       Я понимающе кивнула. Если бы дед всё-таки сплавил меня ордену, я бы наверняка сбежала оттуда максимум через полгода. Или не сбежала, а намеренно как-нибудь глупо и позорно провалила бы очередное испытание, через какие, как я слышала, рекруты проходят с утомительной регулярностью. От жизни, которую вела слишком на свою беду образованная девушка в здешнем захолустье, я бы или свихнулась, или взбесилась не за полгода, а ещё быстрее: всё-таки от борцов с нежитью-нечистью требуется учиться, учиться и учиться, а не зачитывать до дыр одни и те же молитвенники. Хотя у жриц-жрецов, наверное, слишком многое зависит от того, под начало к кому тебе повезёт или не повезёт попасть. Будь мать Клара помощницей отца Вернона, ей бы вряд ли пришлось прятаться с контрабандными томами под одеялом.        — Если бы вы попались с одной из таких книг, главной подозреваемой вы стали бы тем более, — заметила я.        — Но сире Магнолии кто-то подсунул сборник обычных наставлений для служителей Храма, — возразила она.        — А грамотная прислуга в замке есть? — Я не верила в такую сложную интригу, затеянную какой-нибудь обиженной горничной, но всё-таки спросила. Храмовое уложение я своими глазами видела в баронской библиотеке (и действительно полезла читать, что там сказано о браках магов — ничего, ровным счётом), а значит, там могли быть и другие книги для жрецов.        — Только управитель и его помощник. — Тут мать Клара неожиданно зарумянилась, и я подумала, не Ланс ли добыл ей фальшивую обложку для её контрабанды? Саккаров вроде бы в противоестественной связи с сиренами никто не подозревал, однако этот вьюнош запросто мог охмурить жрицу, сходящую с ума от беспросветной тоски. Хотя бы потому что — а кого ещё? Для горничных и судомоек он был птицей слишком высокого полёта, но уже для нищих малограмотных девиц из первого сословия — фи, какой-то помощник управителя, и неважно, что образование он получил, какое им и не снилось.       Я, не выдержав уже настоящего весеннего солнца, сняла шапку, но мать Клара покачала головой и сказала:        — Наденьте, ветер здесь такой… с ледников. Целитель конечно соглашается на любую рассрочку, но берёт-то он недёшево.        — Неужели мать Саманта разрешает вам обращаться за помощью к магу? — удивилась я.        — Да что вы, — она даже рукой махнула безнадёжно. — Не после того, как он натыкал её носом в незнание элементарных вещей. Насколько легко поднять мага как лича, если не похоронить его полным обрядом Бледной Госпожи, даже я знаю.        — Скорее всего, мать Саманта и сама это знает, — возразила я. — Но вот я точно знаю, почему перестала помещаться в свою походную кожанку. И вы думаете, я, зная это, меньше стала пить чая с печеньем?       Мать Клара из вежливости улыбнулась. Да уж, припекло бедняжку: не просто беседует с магессой, но даже заставляет себя улыбаться её не самым удачным шуточкам.        — Знаете, — сказала она, быстро глянув по сторонам, не подошёл ли кто из прихожан слишком близко, — считайте, что у меня паранойя, но мне кажется, это сам отец Вернон всё затеял.        — А ему это зачем? — не поняла я. — Чтобы поскорее выжить старшую жрицу? Да ну, глупо.        — Глупо, — легко согласилась мать Клара. — Но у него могут быть и другие цели. Что вы вообще о нём знаете?        — Бывший экзорцист Ордена Пути, причём сам себя явно продолжает считать братом ордена, а не служителем Сот, — без раздумий ответила я. — И так же явно близко знаком с самим магистром. Кстати, а орденские дознаватели точно по вашему письму приехали так быстро?        — Я и сама себя об этом спрашиваю, — с невесёлой усмешкой отозвалась она. — И чем дальше, тем меньше в это верю. Но отец Вернон… Он в любой момент мог вмешаться и спасти невинную жертву проклятия. А девица, способная исподтишка убить двоих сразу да ещё надеющаяся избежать наказания за это, ничего другого и не заслуживала кроме смерти. К тому же умерла она сравнительно быстро и легко — что такое трое суток в жару, бреду и вообще в беспамятстве по сравнению с месяцем-другим дознания и каторжными работами после него?       Я озадаченно потёрла нос. Нежелание отца Вернона снимать проклятие меня смущало тоже, но ему-то зачем было затевать такой долгий и сложный способ… кстати, способ добиться чего? Ради чего было приложено столько усилий: найти идиотку, ненавидящую Клементину так сильно, что собственной души не жаль; аккуратно подвести её к мысли, как можно безнаказанно отомстить и «разлучнице», и мужчине, который влюблённой идиоткой пренебрёг; подкинуть ей книгу, где хотя бы в самых общих чертах описан ритуал призыва; дождаться, когда проклятие проявит себя…       А вот между прочим, по-настоящему оно проявило бы себя только тогда, когда стало бы слишком поздно кого-то спасать! Не живи мы с Клементиной в одном доме, ей становилось бы всё хуже, Феликс лечил бы её, но безуспешно, и когда-когда ещё он задумался бы о проклятии, которое сводит на нет все его старания? И хотя все маги и все жрецы-жрицы Волчьей Пущи знают о том, что я очень остро чувствую любую магию, но мало кто из них может представить себе, насколько остро. Даже Каттен, который прекрасно видел, как меня корёжит от простой диагностики, всё равно уточнил про «запах» проклятия. То есть на самом деле даже он не мог всерьёз поверить, что всё настолько… печально. Что уж говорить о служителях Девяти, для которых умение «видеть» чужую магию — всё равно что для меня абсолютный слух: да, я знаю, что такой существует, но что он даёт своему обладателю? Если интригу затеяла одна из жриц, мои способности она, видимо, просто не догадалась принять к сведению. Вопрос только в том, кто была эта жрица? Но вопрос уж точно не ко мне, потому что я большинство из них даже по именам не знаю.       И тут мне пришла в голову мысль настолько же простая, насколько и безумная.        — А по-моему, — пробормотала я, тоже подозрительно озираясь, — это вовсе не отец Вернон, а матушка Саманта постаралась. Вот уж у кого и книги нужные имеются, и прихожане всегда на виду — она бы в любой момент «заметила», что с сирой Клементиной что-то нечисто, а кто мог наложить на девушку проклятие? Только кто-то из нас, магов. Это ж какой шум можно было бы поднять: злокозненные колдуны чуть не извели баронского внука! И нас всех к ногтю, и барона носом ткнуть, что развёл на своих землях целый ковен.       Мать Клара не побледнела даже, а прямо-таки побелела, но ни словом мне не возразила. Видимо, от старшей жрицы (да ещё, по-моему, слегка повредившейся головой на старости лет) такого вполне можно было ожидать. По крайней мере мать Клару моё предположение не возмутило и даже не удивило.        — Я… — начала было она. Замолчала, тряхнула головой, так что даже покрывало слегка съехало набок, и продолжила севшим, сиплым голосом: — Я поговорю об этом с отцом Верноном. Если это, храни Канн, окажется правдой, я просто боюсь оставаться под её началом.        — У меня нет никаких доказательств, — напомнила я. — Даже никаких оснований для подозрений. Только один-единственный факт: мать Саманта настолько не любит магов, что готова была допустить создание лича, лишь бы не хоронить магессу в освящённой земле.        — Для начала разговора вполне достаточно, — сказала мать Клара. Она выпрямилась с таким облегчением, словно сбросила увесистый заплечный мешок. — Да, с этого я и начну, тем более что это было уже при мне, но ещё до того, как отца Вернона сюда прислали. Благодарю вас, сира Вероника, — произнесла она больше не понижая голоса и потому невыносимо официально. — И всегда рада видеть вас снова.