небеса наливаются синевой

путь мой пахнет палëным и керосином, кто-то дышит пожаром холодным в спину, зимний день из-под сердца так и не минул, как бы лучик последний от слёз сберечь? мы не знаем, что будет и что — былое, если жизнь (или смерть) хоть чего-то стоит, и пока говорят «нашим будь героем», я покрепче сжимаю мой верный меч. пронесëтся палящим лесным пожаром и застынет на пальцах закатным даром — изумрудным, серым, карминно-алым мне в ладони шагнëт предпоследний день. всё же смерть — это грань и это искусство, забери до конца остальные чувства, и, оставив лишь только стальные у́зы, преступаю. и падаю со ступень. в исключительно серых и алых красках проживем эту жизнь в чужеродных масках — ты сказал мне, что так можно только в сказках. но что делать, когда я, похоже, в ней? только сказке в лицо я боюсь смотреться, и стучит отчего-то осколок сердца. всё не так, и мечты из чудес и детства мне теперь обернулись кошмаром дней. я не плачу, лишь только беззвучно вою — в этой странной сказке всё против воли, и, похоже, тут даже герои не желали своих чинов. я не плачу, но мне до смеха страшно — вопреки легендам не быть отважной, и сюжет, что я умру бесстрашно, признаться, уже давно не нов. погоревшим листом и последним словом, вместе с плачем и вместе со жжëнной болью вырывается хрипом и алой кровью с бледных уст моя дрогнувшая речь. всё сломалось в осколки — мечты и грëзы. пусть я сломана, скрою свои слëзы — по легенде я светлый спаситель-воин, но в руке не лежит ставший чуждым меч.