небеса наливаются синевой

держать оборону становится всё труднее: ломают броню, пробираются в сети трещин. я — та, что любила лишь лучшего ждать и верить и та, что со временем станет и злей, и резче; а как по-другому мне выжить в жестоком мире? захочешь быть целой, придётся других — на части, захочешь летать — забирай у кого-то крылья, но можно ли данный полёт нарекать как «счастье», коль знаешь, что крылья — украденный чей-то дар, и в этот же миг покрываются гнилью перья? как жить в этом мире, когда для кого-то «да» звучит, словно знак обессилить и обезвредить? как жить на земле, если даже трава растёт под чьей-то ногой, напитавшись чужою кровью, и если рассвет — ну а вдруг? — всё же к нам придёт, наполнит лишь новой карминного цвета болью, наш мир уже издавна стался таким, как есть: коварен и мрачен, бездушен и опрометчив. имею похожей я с ним называться честь — он тоже, как я, паутиной покрылся трещин, он тоже, как я, словно в зале кривых зеркал, где свет — это тьма, а добром называют злобу, и где почитается всё на куски ломать, а люди вокруг с придыханием шепчут «подвиг!», где неба не видно за стенами плотных туч, а все почему-то погоду прозвали ясной, кто слабый душою — считается тут могуч, и даже герои — злодеи из старых сказок. и даже когда я смотрела в твои глаза, улыбка моя отражалась ухмылкой бледной. могу ли тебе что-то важное рассказать, чтоб первое слово не стало моим последним?