небеса наливаются синевой

пусть смерть скорей сотрëт меня на треть: не плакать. не касаться. не смотреть. и даже не надеяться гореть — пускай давным-давно была пожаром. (теперь же я — окаянная темень.) не спать, ночами глядя на луну, не оставлять следы на том снегу, которым мы однажды поутру, забыв про всё, спокойно любовались (и что-то нас — средь холода — согрело.) но времена спокойствия прошли — теперь никак не избежать пурги, замкнут нас в бесконечные круги, оковы разорвать мы не сумеем. (и будем мы шагать, как на повторе.) как в страшном закольцованном не-сне, пусть говорят, цветение — к весне. не будет больше солнца; будет снег и гулкие январские метели (такими голосами воет море.) я потеряю в них твои глаза, забуду, что хотела досказать, безмолвие нарушит не слеза, но смех — совсем не радостный, а нервный. (ты, как никто, умел меня спасать.) от белых вьюг, от струн моей души, которые вдруг принялись душить. но нет тебя — былые дни ушли. теперь самой справляться нужно, верно. но как учиться, как в ладонь поймать такой теперь далёкий тёплый свет, он зреет где-то там, на глубине, я мотыльком лечу туда согреть моих замëрзших крыльев хрупкий ситец. (но свет при приближении сжигать имеет, к сожалению, привычку.) я стану точкой, чёрной и привычной, как уголëк, огарок словно спички — никто ведь не оплакивает спичку. (ей свойственно так рано догорать.) и я хочу быть на неё похожей, и кровь не циркулирует под кожей, и мир, такой запутанный и сложный, вдруг станет мигом легче даже песни, которую от радости поют. и дым с меня взовьëтся выше, к небу, там станутся едины быль и небыль, там нет печали, не сломают беды, и если там я встречу — только если — тебя, как доказательство огню, то я тебя сложу кусочком пазла, и вдруг перевернëтся всё и сразу, и мир — такой запутанный и разный — в ладонях наших обретая смысл, одним моментом как-то потеплеет. и буду я смотреть в твои глаза, и, получив возможность досказать, я говорю тебе о мне и нас, я говорю — и каждая из мыслей вдруг даже тьмы становится важнее.