небеса наливаются синевой

ещё не боль, а бледный отголосок, ещё не счастье — сломанная тень. сомнения, раздумья и вопросы, вот, что грызёт болезненно во мне, вот, что давно мне не даёт ни вдоха — ни вдоха полной грудью (полной дыр), твоё прощание меня ударит током, завоет в сердце злей любой пурги, сломает и в куски собой покрошит, вонзится в спину лезвием ножа — но не вернусь домой к тебе я больше. ты спросишь — я отвечу: «никогда». и пусть почти — почти! — уже не жаль мне, по венам растеклась вина и боль, осела между ребëр тяжким камнем и тянет, и так просится домой; и я кричу себе: постой, не слушай, теперь домой опасно вновь ступить, пусть даже рвёт на части мою душу, я не сверну со своего пути. я так хочу, чтоб всё сложилось в песню: сомнения, признания, мечты, и чтобы мне не провалиться в бездну, и чтобы ты не продолжал любить, и чтобы я, идя дорогой к дому, смогла не посмотреть тебе в глаза, ведь знаю — что увижу там, сломает — а мне пока нецелой быть нельзя; но всё равно от дома я пока что так далеко, что нет внутри надежд, не вспоминаю тёмный день вчерашний, давлю под сердцем зреющий мятеж. тут солнца луч выходит очень редко — и как нам продержаться до зимы? мерещатся под кожею отметки, которые на мне оставил ты: теперь одновременно ненавидишь, но хочешь, чтобы вновь пришла к тебе — я не могу, ты разве сам не видишь? меня здесь больше некому согреть. и я смотрю, беззвучно и печально, в пустые ледяные небеса, мне б в полный голос закричать отчаянно, но знаю — я не буду, мне нельзя, я так и буду тут неоднократно в себе давить любой из чувств порыв и обещать, что будет лучше завтра, пока внутри скрывается надрыв, пока внутри я знаю — будет хуже, пока я не решусь всё изменить. ты мне всегда казался зимней стужей. и ты всегда теплее всех светил.