небеса наливаются синевой

говорили не раз: огради свою боль и чувства, чтобы в сердце твоём, словно в кратере, стало пусто, и тогда будет легче: тебе же и всем другим. только это меня не спасало от зла пурги, та догнала меня лютым холодом в феврале, и казалось тогда, не решится никто согреть, но явил себя ты, даже в буре непобедим, и хотелось мне тоже иметь такой свет в груди, чтобы — хоть бы себе — не давать разлететься вщент, стать героем из сказок, поверий, былых легенд, чтобы мир меня знал (и царил чтобы в мире — мир), я хотела быть схожей с мелодией звучных лир, с хрупкой ветвью калины, с порывом морских ветров, чтобы так же лететь вдохновляюще и легко, чтобы быть хоть кому-то направившей в верный путь. но узнала давно: что случилось, нельзя вернуть. знаешь, сильно так жаль, лишь сильнее в груди болит, а ещë — веет холодом, словно с могильных плит, почему-то всё стало страшнее и тяжелей, когда вихрь эмоций пыталась сокрыть в себе; те раскрылись пружиной и ранили изнутри, потому в моём сердце так сильно сейчас свербит? потому в моём сердце — морозная пустота? закрываю глаза и считаю опять до ста, говорят: успокоит, и легче задышит грудь, только внутрь груди будто кто-то вонзает прут, что-то жжёт под ребром, чему даже названья нет, что-то режет глаза, но не солнце, не луч, не свет — может, слёзы прошли сквозь бесчувственный монолит? ты ответь только мне, почему так ревёт внутри? я хотела забыться, не чувствовать ничерта, но давно моим сердцем пересечена черта, когда можно легко отстраниться от всех проблем, если боли не будет — откроется там пробел, будет там пустота ещë хуже, чем жар и боль, мой кошмар слишком сильную в жизни играет роль, да признаться по честности, им я сейчас живу — что посею на поле, я то же затем пожну, если выкорчевать весь из сердца смертельный страх, это, мой дорогой, не спасёт ведь уже меня. слишком крепко война вошла в кости мои и кровь, слишком я привыкала к страданиям вновь и вновь, а не будет в душе столь родного мороза мне... я же, милый, погибну чем с ним же, ещë быстрей.