небеса наливаются синевой

мне кажется порой, весь смысл в этом: сгореть во прах, но после расцвести. разбившись и развеявшись по ветру, найти в себе совсем немного сил — вернуть себе отчаянную целость, пусть ясно видно трещинок следы, но если бы о бедах только пелось, а в нас не оставалось бы борьбы, какой бы смысл — в нас, до скрипа чистых, без шрамов, без надломов и без чувств? мне очень страшно в будущем разбиться. стоять на месте тоже я боюсь. а что ещë, скажи, нам остаётся, мы живы — пусть и с дырами от пуль, мы живы, моё сердце гулко бьётся, послушай же, не в этом ли вся суть, из двух похожих абсолютно статуй, одна из них — симметрия в чертах и роскошь платья без любых заплаток, которую назвали б «идеал», другая со следами от ударов: обломки, сетка трещин, сколы черт, еë за сотни лет изъела старость, она в ней стёрла красоту и цвет, — признайся честно, правды не скрывая, какую выбрал бы из этих двух? красива с виду, но внутри — пустая? иль ту, прошла что через сотни рук, хранит в себе огонь чужих историй, в неровностях — особый странный шарм, в ней испытанья выточили волю, и пусть на вид не так уж хороша, но что есть внешность, кроме оболочки, имеют свойство маски проявлять личину настоящую за нею, какой бы важной не казалась стать, какой бы не казалась тьма красивой, а всё же, друг мой, выберем мы свет. есть в этом мире столько несчастливых, осадок зла хранящих в глубине. а я мечтаю дать тепло касаний, кто в прошлом был и этого лишён, для счастья — не сияние версалей, а просто дом. один родной лишь дом. и если будет он у человека, то всё чуть лучше станет в этот миг, и даже тот, кто странствовал полвека, однажды остановится пред ним — родным порогом, старым и скрипящим, и в каждом скрипе — будто танец нот, есть тысячи понятий слова «счастье», его найти бывает нелегко, но помогая людям бескорыстно, намного легче выстоять средь тьмы. ведь разве был бы смысл в нашей жизни, когда б в ней не осталось бы борьбы?