небеса наливаются синевой

сколько лиц ты примерил за всю свою жизнь? был ли просто собою когда-то? я иду по дороге, сплетëнной из лжи, она путает чувства и даты, она манит глаза отвести от небес и шагнуть с головой в эту бездну, посмотри, в моих рёбрах рождается бес, угрожая самой мне исчезнуть, изнутри филигранно он вырежет мне, что я ласково сердцем назвала. а в начале дороги была я живей и я совесть на грош не меняла. но мы все, посмотри, ныне в мраке живём, где не видно ни глаз, ни маршрута, все биение крови душою зовëм, но теряем в салонах маршруток, на холодных проспектах, в теченьи Невы, отпускаем голубками в небо. а потом без сомнения всем говорим: ни один из нас в бездне и не был. может, не был. когда-то. но очень давно. а теперь поменял сотни масок. я устала искать в этом городе всё, что поможет чуть дольше держаться, я хочу — на секунду хоть — выйти на свет и сойти с этой чёрной дороги, я хочу отыскать на своей глубине лица тех, кто когда-то был дорог, я хочу возвратиться. туда. в милый дом. чтобы встретила скрипом калитка. но на мне эта тьма остаётся пятном. я собою запачкаю плитку, если снова вернусь на знакомый маршрут и пройдусь площадями родными, посмотри, во мне сломан тот стержень, тот прут, помогал что держаться меж ними — между тьмой, что плескалась в знакомых глазах, слишком схожа со страшной болезнью. ничего нет страшнее, чем слышать в словах чьих-то рёбер достигшую бездну. посмотри, я не знаю, как мне воевать против тьмы бесконечной и сильной, я кричала им всем, что непросто сломать, эта воля во мне не погибнет, а теперь я близка, чтобы сдаться их тьме, хоть и знаю: нельзя, не посмею, но что делать, когда на моей глубине эта тьма пробирается змеем, если улицы, город, большая страна вдруг ощерятся хищным оскалом? эта тьма начинает меня убивать. только всё же меня не сломала.