«Хозяин старого дуба.»

«Опять черти скачут по болоту, и без того мутную воду мутят. Ржут твари как блядские сволочи, переломать бы им ручки и ножки, а рожки подвесить на ветке. Пусть знают, что с ними будет, если на ночь глядя игрища свои устраивать будут. Житья с ними нет… …»

Сумерки и тепла дорога. До конца осталось вишь совсем немного. Трогаю на ощупь тьму И трясусь от страха. Вижу чёрную воду: Погружаюсь, влага. Чёрный мерин, будто прах Исчезает глубже, Впереди сугубо мрак — Мне давно не лучше. Двигаются тени под водой, Вместо воздуха тревога, В омут погрузилася моя дорога…

Автор: Искра

* * * *

— Тьфу ты…пакость какая. Чертовщина…сходил на именины к бабке. — по козьей тропке, спотыкаясь о кочки, бранясь шел мужик, лет тридцати от роду. Небо заволокло грозовыми тучами, месяц вышел из тумана, вечереет. Ветра совсем не было, стоял полный штиль. Но веселья это не прибавляло Иван Иваныч давно здесь жил, много всякого наслушался, ещё будучи маленьким мальчиком бабка его говорила, «Черти с болота за мертвым полем, местечко себе в лесочке оттяпали, сначала людям головы дурят и глубже в лес уводят, а как поймёшь что заплутал, так и поздно уже будет. Бродить будешь, выйдешь к старому дубу и всё… Либо черти болотные утащат, либо Дубового встретишь…а тот всё время там валяется, чуть чего лишнего ему скажешь так и всё… Того даже черти болотные боятся, съест тебя миленького и всё… Вот прям вместе с ногами, косточки твои только сплюнет, а черти их потом родственникам твоим подкидывать будут везде где не попадя…». Мужика холодный пот прошиб, стоило ему заприметить раскинувшиеся ветви старого дуба. Снял мужик шапку, к груди её прижал, сплюнул и перекрестился. — Чур меня, чур… Вот те раз, права видно старая карга с её старухами была… Вот и допрыгался. — с камнем на сердце шел мужик навстречу с старым дубом. На ногах словно тяжёлые гири, идти стало совсем тяжело, ноги будто вязли в трясине. Волосы на руках и затылке встали дыбом. А дуб будто и сам не хотел приближаться, мужик идёт, а ближе не становится. А за спиной стал гогот чей-то слышаться, скрипучий такой, до чего противный, от него мороз по коже шел, так вот ещё дело какое затхлостью и сыростью стало с поля нести хотя ветра и не было. От этого стало вдвойне не по себе, к этому запаху ещё гнилью повеяло, а это отнюдь не добрый знак. Стало быть, черти болотные и впрямь вот вот утащат, а там поминай как звали. Причитания старух все лезли и лезли в голову, «Чем сильнее гнилью с поля нести будет, тем ближе черти, а если уж у дуба мертвечиной завоняет так это Дубовый видно изголодался, если тебя черти не утащат то Дубовый уж тебя точно схватит. Будешь на суку у него висеть, тепленького тебя и обгладает.» — Эхэх… Раз уж смерть моя ждёт лютая, так хоть пока могу ещё подумаю, чего Дубовому скажу… Коль по рассказам бабок, он даёт возможность последнее слово молвить, так чего ж не молвить то… Вот и скажу. Раз помирать то уж от лап главного черта, а не от скользких рученок этих болотников. — мужик ещё раз сплюнул и уже твердым уверенным шагом направился к дубу. — А чего ж нет? Сожрёт меня, так хоть чертяки мои кости бабке сами как миленькие отнесут, та мож погорюет, да захоронит меня в земле матушке, рядом с батькой да матушкой моими покойными, земля им пухом. Тяжесть с ног сама собой спадать начала, а гнилой запах как будто сам отдалялся. — Эхэх…ещё дед мой говорил, мол на чертей этих Перуна не хватает, а видать и прав старик был, наши боги бы всю это нечистую силу вмиг раз и… — мужик слова подобрать подходящие хотел, да махнул рукой. — Ааа…какая разница то, единый Бог, аль много их… Все равно нечести всякой тьма тьмущая, языков злых, душигубов всяких и того больше. — вздохнул тяжело Иваныч и не заметил как к дубу вышел. Остановился дух перевести да присел на корень. Шапкой испарину со лба вытирает хотел шею размять, начал разминать как вдруг услышал громкий хруст. — Ох ты ж…это у меня так что-ли, да нет вроде… Сверху хрустнули сухие ветки, а потом как гром среди ясного неба раздался кашель, хриплый и тяжёлый будто человеку взяли и горло перебили. Мужик вскочил с корня, оглянулся на верх глянул, а там на ветке сидит молодая девушка, невиданной красы, волосы длинные густые, чуть вьющиеся, венок из ромашек и васильков съехал чуть в бок, белая льняная рубах тело облегает, щеки румяные, носик острый, брови темные, в общем красавица. Только девица на ветке скрючилась в три погибели и кашляет как столетний старик. — Чудеса…или больной бред? — мужик все смотрел на девицу глаза выпучив, не смея с места сдвинуться. — Точно, чертовщина. — Кого это ты там чертовщиной назвал. — девушка с укором глянула на Ивана, от её темных глаз повеяло холодом. — Ты чего забыл здесь, а? — Да заплутал понимаешь. Пошел к бабке на именины в соседнюю деревню, козу вот подарить собирался, да вот видишь напасть какая случилась матушка, не дошел до бабки своей. Вот жду теперь, заберут черти или ещё кто пострашнее. — Вот как, а козу, что съели уже? — хохотнув спросила красавица. — Нет…коза ещё в лесу, как лягнула меня да и вырвалась, оглянуться не успел так и пропала, а там я только потом понял, что заплутал. Вроде шел по дороге, всю жизнь ходил по ней, а тут раз и забрел в места дикие незнакомые. — сказал мужик, обратно присаживаясь на корень. Девица перебросила волосы через плечо, белые ножки вытянула и сказала. — А что же вы так смерти выжидаете? Неужели уже руки опустили.— хитро прищурившись, девушка смотрела прямо в глаза Ивана. Взгляд её темных глаз был пронизывающим, она будто смотрела ими прямо в душу. Мужику стало неуютно под её взором, было в ней нечто отталкивающее, хотя со стороны смотришь, чего не попросишь все при ней и красота, и голос и тело. Такую невесту не стыдно в дом привезти. — Да знал бы куда идти, давно б уже дома у бабки был. А тут уже и темнеет, и туман с поля поднялся, чуть дальше пройду и всё…дальше носа не увижу. Ещё и место плохое…нечистые, говорят, обжились здесь. — как вспомнил Иван как к этому дубу шёл, его тут же в холодный пот бросило, смачно сплюнув и браня под нос болотных, вновь к девушке обратился на нее не подняв глаз. — А ты красавица, чего на дуб то залезла? Высоко сидишь, не спустишься ведь. В ответ было молчание. Звенящую тишину не сбило, ни стрекотание сверчков, ни шелест травы, животные и птицы тоже молчание, ветер так и не завыл. Мужику стало ещё больше не по себе, взгляд на девицу поднять он не решился, страшно было. Разговаривал невесть с кем, в том самом месте, где по слухам нечести пруд пруди, там, где пропасть как на раз два. Волосы на затылке встали дыбом, во рту пересохло, спина похолодело от выступившего пота. Внутренний голос кричал: «Не гляди!». Переборов непреодолимое желание развернуться, поглядеть ещё на деву. Вобрав в нос побольше воздуха, он начал. — Люди говорят, что мол тут Дубовый живет, слыхала про него? В ответ вновь молчание. Сухие ветки затрещали под весом тела. Над головой раздались короткие смешки, постепенно переходящие в дикий смех, чуть ли не визг. Чем больше Иван прислушивался к смеху, тем меньше распознавал в нем человека. Похоже было на смесь вороннего гогота, волчьего завывания и скрежета ржавого металла. От этого сделалось ещё страшнее. По телу вновь выступил пот, с ног до головы охватила крупная дрожь. Он не смел сдвинуться, несмотря на ужас охвативший его всего. — СлЫхАла ли?! СЛыХаЛи ли мы? — голос совсем перестал быть похож на человеческий. Грубый, низкий то переходящий в крик, то визг, то в утробный рык, то в скрежет ржавого металла. — СлЫХали… ПоЖалУй. Пот градом стикал по спине, лицу, рукам и ногам, но он не смел пошевелиться, даже когда хруст веток за его спиной приближался все ближе и ближе, а воздух уже откровенно провонял мертвечиной, он не пошевелился. «Вот и всё… Прощай свет божий…прощай бабка, прости меня старуха…не дошел я до тебя.» В преддверии неизбежной смерти, Иван зажмурился.

***

— Ванюша! Куда же ты бежишь?! — кричала мать, подобрав подол сарафана, пытаясь угнаться за маленьким Ванюшей. Мальчишка шести лет от роду, бегал вдоль берега маленький речушки, заливисто смеясь и изредка оглядываясь на взволнованную мать. Мальчик остановился у самой воды. Вода в речке была кристально чистой, хорошо были видны каждая песчинка, каждый камушек, стайки проплывающих мальков, жёлтые светящиеся словно глаза бешеной собаки маленькие точки. Как заворожённый смотрел он на водную гладь, собрался уже босую ножку свою опустить, и вдруг хватает его под бока вся запыханная, нервная мать. — Ну куда ты полез Ванюша?! Вода леденющая же, ножки застудишь, не выходим тебя потом… — мальчик весь извертелся, пытаясь выбраться из материнской хватки. — А я Водяного видел, маменька! — смеясь и указывая пальчиком на водную гладь кричал мальчик. — Видел, видел, там он! — темная вода пошла рябью, мальки всполошились, поднимая песок со дна, теперь вода стала мутной и ничего не было видно. — Какого ещё Водяного, Ванюша? Нет у нас никаких Водяных, никогда их не было… Это щука. — вытирая пот со лба сказала мать, нервно поглядывая то на сына, то на речку. — Нет! Я видел, видел! Водяной, Водяной! — все неунимаясь кричал мальчик. — Глазюки Во! И светятся… — показывая маленькими ручками говорил мальчишка. Женщина только покачивая головой, взяла в охапку сына и ушла прочь от злополучной речки. На следующее утро, с первыми криками петухов, на ту речешку пришел батюшка в сопровождении зевак. Маленький Ванюша не прекращал до самой ночи тараторить о том, какого Водяного увидел в реке близ деревни, куда сельчане обычно гусей гнали ноги полоскать. Перепуганные старухи запросили чтобы батюшка речку освятил, от греха подальше. Молитвы над рекой были прочитаны, святой водой окраплена, но гусей на нее больше не гнали и сами люди туда не ходили. Речушка заросла тиной, густой травой и камышами. Вода стала мутной, со дна поднимались сгустки ила. Если раньше вдоль речки можно было увидеть дорожки оставленные раками, то теперь одни пиявки, извивающимися шариками плещутся в мути.

***

С глаз потекли горячие слезы, ноги буквально приросли к сырой земле, обвитые мощными корнями, причиняя тупую боль. От страха тело дрожало, жизнь пролетала перед глазами в то время как в шею билось жгучее дыхание смерти. От запаха гнили и разложения хотелось блевать, ноги уже не чувствовались. — Боже спаси меня… Всего мгновение и мир перед глазами померк.

***

Маленькая старушка вышла на крылечко, все вглядываясь в темноту леса. Солнце уже давно зашло за густые ели. Поджимая сухие тонкие губы, она все щурилась в эту враждебную тьму. Внук так и не пришел, хоть и обещался ещё к полудню. Бабка про себя читала молитвы. Её внук всегда был недотепой, любил покутить, девок погонять, развлечься, кваса с мужиками выпить, нередко от покоса отлынивал, работать вообще не любил, приходилось гнать чуть ли не палками. Но все же родной внук, единственный живой родственник, не уродилось ещё детей у её сына… Собралась уже в дом уходить, как слышит, что собаки лаят. Женщина остановилась, шею вытянула в темноту вглядывается. Там за забором кто-то шаткой, хромой походкой, шатаясь брёл к избе. — Ваня? — взволнованым голосом звала старуха своего гостя. — Ты что-ли, Ванюша? Где ж пропадал, милок? Иван прихрамывая, держась за забор, трясущейся рукой толкнул хилую калитку, та не поддалась. Старушка подобрав ночную рубаху, да потуже завязав платок покившийся у нее на плечах, охая и ахая пошла открывать непутевому. — По дороге что-ли пил чего, или грибов накушался, калитку даже открыть не можешь. Иш ирод. Сморщенные, старушичьи рученки одним ловким движения отворили затвор впуская ночного гостя. Иван постанывая от боли, тут же свалился старухе в ноги неа силах больше стоять на своих двоих. Женщина от неожиданности охнула, присела на коленки подле внука. — Идти не могу… Ноги. — постанывая от боли хрипел Иван, пальцами скребя землю. Ночная тьма не позволяла разглядеть всю картину целиком. Маленькая старушка, крехтя и чертыхаясь себе под нос, волоком затащила мужика в свою ветхую обитель. Лучина слабо освещала маленькую комнатку, маленькие угольки тихо тлели на корытцом. Женщина на силу уложила внука на скамью, только сейчас она заметила, что ниже колен его штаны были порваны, и он был абсолютно босой. Старушка охнула. Ноги до самого колена были покрыты жуткими синеками и кровоподтеками, шишки здоровыми буграми были рассыпаны вдоль по ногам, ступни все исцарапаны в мелких кровоточащих ранках местами припухшие от заноз. — Батюшки святы! Где же… Где ж тебя так угораздило… Ванюша. — прикрывая рот рукой с округлившимися от шока глазами, причатала старуха. — Обожди немного… Сейчас за знахарем сбегаю… Сама уж не управлюсь. Все так же охая и ахая, старушка подобрав подол своему сарафана выскочила из дома, в поисках помощи. Та ночь была длиной для Ивана Кузьмича. Старуха подняла на уши всю деревню. Пока знахарь корпел над ногами Ивана, слетевшиеся из соседних домов зеваки все не унимаясь вопрошали: «Где ж вы так израниться умудрились?», «Неужто встретили кого недоброго по дороге…». Сам же Иван ничего связного не смог сказать, только бредил про старый дуб и что он мол согрешил где-то, про наказание свое за грешную жизнь бормотал словно из ума выжил. На следующее утро позвали батюшку. Ноги постепенно заживали, боли больше не беспокоили, но от ныне он больше в тот лес не сунется. Дал зарок, что будет стараться вести жизнь праведную и если уж так уложиться, что Бог решиться таки наградить его наследниками, то воспитает их как надо, авось не повторят участь непутевого батьки.