Железнодорожное распутье.

Весна. 1992 год.

Скорый поезд по маршруту «Москва — Берлин» планировал отправляться с Белорусского вокзала ровно в пол-одиннадцатого утра. На перроне, помимо всех прочих суетящихся людей различного возраста и положения в обществе, стояли двое, очевидно, иностранных граждан и о чём-то неспешно беседовали. До отъезда оставалось полчаса. Оба гражданина выглядели несколько необычно. Хотя, в такое неспокойное время лица, выглядящие «необычно» стали достаточно обыденным явлением для Российской Федерации, потому на этих двух мужчин в общей суете никто не обращал внимание. А стоило бы. Первый был несколько выше второго. Молодой блондин с приятными чертами лица и довольно пронзительными голубыми глазами. Одет он был в синий клетчатый рабочий костюм тройку, чёрные лакированные туфли и тёмное пальто, потому простому обывателю показался бы на вид то ли бизнесменом, то ли чиновником, а то и бандитом. Хотя, что первое, что второе, что третье, в сущности, в те года являлось словами синонимами. А вот его собеседник вряд ли мог претендовать на звание хоть одного из вышеперечисленных мною лиц. Будучи слегка ниже ростом, этот мужчина был чуть старше первого, внешне значительно бледен, точно болен, волосы его были цветом похожи более на снег. Но значительно контрастировали с этой болезненной бледностью именно его глаза — два рубина, с каким-то едва ощутимым огоньком жизни в них давали понять любому, что этот субъект не простой фрукт и лучше не пересекать ему дорогу, имея при том плохие намерения. Одет он был, надо сказать, неплохо, хотя и создавалось впечатление, будто он так, за хлебушком в магазин вышел, налегке — чёрные спортивные штаны с тремя полосками а-ля лампасами, тёмно-зелёная олимпийка с теми же полосами, да флагом Германии по боковым сторонам на рукавах, а горизонтально на спине и классические чёрные кроссовки. Разговор в основном вёл именно второй субъект, изредка поглядывая на старые наручные часы: — Короче говоря, борюсь с алкоголизмом одного русского засранца лучше, чем весь российский минздрав с общественным пьянством, ксе-е. — и посмеялся так ехидно, на что светловолосый мужчина, стоящий с ним рядом, только вздохнул. — Брат, пока есть ещё время, выслушай меня. — внимательно посмотрев своему близкому родственнику в глаза и встречая в них некое немое недовольство, спросил мужчина. — О Боже, Вест, только не снова об этом. Этот разговор вновь будет совершенно бессмысленным. — ухмылка не спадала с его лица, хотя было очевидно, что данная тема не была шибко приятной для мужчины в трениках. — И всё же я скажу. — выдержав паузу, молодой человек продолжил, уже более пронзительным тоном излагать свои мысли — Гилберт, ты единственный родной мне по крови человек, потому я бы хотел, чтобы ты всё же вернулся вместе со мной, в Берлин. В наш с тобой дом. — И я вновь, скрепя сердце, как в какой-то дешёвой мелодраме, вынужден тебе отказать. — сонный зевок венчал окончание данной реплики. — Но почему? — возмущённо вопрошает юноша в пальто — В который раз я уже приезжаю за тобой, а вновь слышу одно и тоже. Ты же ранее, ещё до падения стены, до распада СССР, писал мне, что скорее бы хотел вернуться, брат. Я тебя не понимаю. Белобрысый мужчина снисходительно улыбается, вздыхая. Картинно почесав затылок, он отвечает, внимательно смотря в ответ своими алыми глазами в чужие небесно-голубые очи: — Эх, малыш Людди, не понимаешь ты старого прусса. Потому что ещё не дорос до такого рода вещей. Людвиг уже более очевидно ощутил раздражение в собственной речи. Но этот разговор следовало закончить, ведь времени до отбытия оставалось с каждой минутой всё меньше и меньше. — Брат, это не ответ. Ты лишь оправдываешься. — Но, заметь, довольно мастерски. Блядский талант даже сквозь века не потерять, вот уж действительно… — Гилберт, послушай. — успокоив своё недовольство и дав волю волнению, молодой человек вновь завёл уже давно изломанную шарманку — Ты — мой единственный старший брат, я за тебя переживаю и хочу понять, почему твой ответ именно такой. Спрошу вновь, почему ты отказываешься ехать со мной? Тебя здесь более ничего не держит, ты не обязан тут оставаться! А если тебе угрожают, то… — не успев завершить свою во многом умилительную речь, юноша был прерван. — Потому что Великий сам так решил. Тут не кроется ничего криминального или принудительного, не боись. Только моя собственная воля. Да и… — некая пауза и вновь переплетение взглядами — вообще-то держит. Кое-какое дельце, длящееся уже достаточно долго. Пару десятилетий так точно, Вест. В глазах Гилберта читалось достаточное количество решительности и избыточная уверенность в своих словах. Людвиг лишь устало вздохнул, смирившись: — Значит я был прав. В глубине души догадывался, что вы с Россией не просто… А он вообще знает о твоих намерениях? — Постой-ка, что значит «догадывался»? — на долю секунды вспыхнул Байльшмидт-старший, однако тут же унял своё недовольство — Хотя, знаешь, уже не имеет смысла возмущаться… Нет, пока что не знает. Но я «в процессе объяснений». До отправления поезда оставалось около десяти минут. В громкоговорители уже раза два объявили точное время повторно, потому обоим мужчинам стало ясно — пора закругляться. Байльшмидт-младший собрался с мыслями и произнёс: — Что ж, значит ты точно остаёшься. Если б не знал тебя, точно бы удивился, но ты же упёртый, пока своего не добьёшься, не отступишься… Только у меня есть убедительная просьба — не добей Брагинского окончательно своей настойчивостью. И…не забывай, что у тебя всегда есть место, где тебе рады. Байльшмидт-старший притянул к себе юношу, крепко-накрепко, по-братски, обнимая. И только лишь в таком положении ответил: — Да будь я трижды проклят, если забуду… Но и ты, братишка, не забывай, что если будет настолько невыносимо тяжело в нашей ебучей реальности, тебе есть к кому прийти и просто выговориться. Да и не обязательно, чтобы было тяжело, я буду рад повидаться и поговорить с тобой в любое время, Людвиг. Пять минут. Старшему немцу пришлось выпустить своего единственного брата, а по факту чуть ли не сына, из объятий и взглядом проводить его уходящую в сторону вагона фигуру. И лишь тогда, когда поезд тронулся, Гилберт, развернувшись, пошёл своей дорогой, прочь с вокзала. Сейчас ещё было не поздно прошвырнуться по продуктовым с Ванькиной зарплатой в кармане, порасталкивать старух в очередях, да надыбать немного хлеба. Потому что что? Потому что хлеб на любом застолье всему голова, даже на будничном! А после ведь нужно будет чуть ли не двести лет переться домой, в область, дабы похвастаться своими продовольственными трофеями перед тем же самым Ванькой, на чью заРАБотную плату они и были куплены. Однако ни очереди, ни долгая дорога до дома, почему-то не вызывали в пруссе былого раздражения в этот день. Возможно, так на Байльшмидта действовала весна и хоть какое-то количество солнечного света, после долгой и холодно-тоскливой зимы.

* * * * * *

— Я дома, Ванька-дурак, встречай! — воскликнул Экс-Пруссия, только-только затворив за собой дворовую калитку и уже с порога заметив русского, который сидел на веранде перед домом, закутавшись в бордовый махровый плед. Сидел весь такой домашний, сжимая в руках чашку с, скорее всего, давно уж остывшим чаем, да думал о чём-то своём. Ответил Иван не сразу, так как был сейчас занят более важными вещами, гораздо более значимыми, чем поприветствовать воплощение одной из своих областей. Надо сказать, самой сумасбродной из всех восьмидесяти трёх. В какой-то момент Байльшмидту надоело ожидать хоть какой-то реакции на своё появление, потому мужчина с продуктовой сумкой в руках неспешно прошёлся по каменной дорожке прямиком к веранде, а конкретнее к тому месту, где сидел Брагинский. Легонько дёрнув того за плечо, немец произнёс, усмехаясь: — Алё, земля вызывает Брагинского. Ты что, чайком с анашой балуешься, потому «отъехал» или умышленно меня игнорируешь? Казалось, что Иван наконец-то начал осмыслять, где он находится, что делает и кто к нему обращается. Потому, выйдя из состояния некой апатии и прострации, мужчина внимательно взглянул на лицо окликнувшего его Гилберта, отвечая: — Мхм, да, привет… Я как-то не заметил, ты давно вернулся? — Господи, блядь, боже, Вань, не пугай. Только что пришёл же… — выдержав паузу в пару секунд, Гилберт продолжает — Нет, Великий конечно осведомлён, что у тебя крыша протекает, но не настолько же. — А может и настолько, ха… Я вот сижу и думаю, что… — и не успев окончить начатую мысль, русский был прерван возмущённо-уставшим немцем. — Так, если это опять что-то из разряда «Гил, я скоро умру», то можешь не продолжать. Дурень ты, с нулевыми шансами кони двинуть. — И почему это с нулевыми? — теперь пришла очередь России лениво возмущаться. — Ксе-е-е, ну смотри, территориальная целостность твоя не нарушена? — Ну, нет, если так подумать… — и вновь Брагинский был сбит с мысли звонким голосом распалявшегося Байльшмидта. — Во-о-т, уже минус один из трёх пунктов. Люди твои массово не умирают? — Гил, хва… — и в третий раз бедолагу перебили самым что ни на есть наглейшим образом. — Правильно, нисколько не умирают более положенного. И для красоты финальной картины — никто посторонний из наших с тобой общих «коллег» у тебя на территории никаких интервенций не устраивает и столицу твою никто не захватил, да действующую власть не скинул? И это мимо, вот же ж удивительно, а? — Ладно, прекращай уже, малахольный. Я тебя понял. — Эх, вот люблю я, когда всякие там глупые русские Ваньки со мной не спорят. Будь ты таким всегда — цены б тебе не было. — картинно прикрывая глаза, тем самым выражая довольство собственной озвученной мыслью, Гилберт вздыхает. — Будто ты много «глупых русских Ваньков» встречал, чудик. — странно хмыкает заметно оживившийся мужчина, пристально смотря на своего сожителя с пафосными замашками. — Нет, пока что только одного, но и тебя вполне достаточно для субъективной характеристики целого «вида» глупых русских Ваньков. — в ответ уставившись на заметно потрёпанного жизнью Ваньку, ухмыляется Экс-Пруссия собственной остроте. — Гилберт, вот какая же ты язва… — За счёт этого и выживаю. У меня — яд, а у тебя ядерка. Ладно, проехали. Лучше посмотри, кто это настолько Великий, муки надыбал и яиц, не сильно дорого за это всё добро заплатив и кто ж сейчас будет хлеб мутить, а? — А ты умеешь печь хлеб? — Ну ещё бы! Великому всё по плечу. Но от посильной помощи в некоторых вещах я бы не отказался, так что поднимай свою задницу с места и айда на кухню. Стряпать будем. — произнеся это, немец скрылся из поля зрения Ивана, войдя в дом и сразу же направившись к «священному месту приготовления всякой пищи». — Ладно-ладно, иду. — чуть громче ответил Брагинский, дабы немец услышал его даже с такого расстояния, а вот следующие свои слова он произнёс в пол голоса уже для совершенно обратной цели — А то ты в одиночку ненароком кухню вместе с домом спалишь. У тебя к поджигательной деятельности талант.