улет

— мирон, мирош, ты меня слышишь?  первое, что увидел федоров, когда открыл глаза - это заплаканное лицо женечки. голова кружилась, лица вокруг расплывались, кто-то из стаффа поставил рядом с ним большой вентилятор. порчи обеспокоенно глядел на муродшоеву, рудбой с нечитаемым выражением лица прикладывал к горячему лбу лед, заботливо завёрнутый в полотенце.  — где, блять, он?! чертов оксимирон!  от знакомого голоса и невероятно сердитого тона мирон вздрогнул. сказать, что ему сейчас настанет пиздец, ничего не сказать.  — какого хуя, фёдоров? — слава чертовски зол. прям охуеть как. мирону сразу вспомнилось детство, когда мама тоже звала его по фамилии, когда маленький миро косячил. он вновь закрыл глаза, виновато опуская голову. карелин имел полное право сейчас материть его, потому что… — ты вообще с головой дружишь?! да, именно поэтому. — пиздец просто! — слава надвигался, как ураган, и вся его высокая статная фигура так и пылала гневом. но… какой же он красивый, промелькнула мысль в голове фёдорова. с красными щеками и блестящими глазами, с растрёпанными волосами и хмурыми бровями. — детка, не кричи. голова болит… — но славе было глубоко поебать на больную голову мирона, поэтому он сердито гаркнул:  — что ты ел на завтрак? — кашу и чай с моло- — перед концертом ты мне сказал, что позавтракал английским завтраком и чашкой кофе. — перебил его рудбой, хмурясь. они со славой переглянулись, и что-то мирону подсказывало, что он получит пиздюлей с обеих сторон. — да поебать на всё, меня там фанаты ждут! и так тут прохлаждаюсь. — мир, ты чуть сознание не потерял на «организации», благо ванька заметил… — прижимая платок к мокрым глазам, произнесла женя. фёдоров ни разу не видел её плачущей, отчего сердце неприятно ныло. — ты правда считаешь, что так и должно быть, мир? — слава опускается на одно колено и берет руки мирона в свои. — ты думаешь, что фаны сделают вид, что всё ок? когда ты в последний раз ел? — солнце, не сейчас. — мир еле как встал на ноги и уже хотел маякнуть организаторам, что он готов продолжать, как карелин больно хватает его за плечи и прижимает к стене. мирон тихо ойкнул, почувствовав, как неприятно впивается в копчик передатчик от микрофона.  — ты же обещал мне, мирош. обещал, что разберёшь эту тему на сеансе. обещал, что не будешь больше обниматься с унитазом. говорил, что даже наладил питание. почему ты мне врешь? для чего? — слав… — глаза мирона заблестели: слёзы, которые он сдерживал с того момента, как ваня тащил его бессознательное тело со сцены, грозились вылиться в грандиозную истерику. — давай дома поговорим, мне и так хуево. — слава тут же смягчился и мягко погладил по голове. — ещё пара песен, и мы поедем домой. воды выпил? — мир кивнул. — ещё чуть-чуть, и будем смотреть глупые сериалы и тискать филю. — карелин осторожно обнял его, будто весь его гнев растворился в воздухе, оставляя лишь огромную любовь и нежность. славка, забив на свидетелей, ткнулся губами в мокрую щеку, а мир в ответ прижался к нему ближе, обнимая за сильные плечи и пытаясь спрятаться от всех проблем вселенной за широкой спиной. федоров тяжело дышал, а ноги его еле держали; руки било мелкой дрожью. — мирош, ты-ты… — я в порядке, детка. я справлюсь.  и он действительно справился. профессионал, блять. мирон летал по сцене так, словно был полон сил и энергии, но между фанатов всё равно шёл обеспокоенный шёпот. слава же наблюдал за ним до самого конца концерта, вытирая слёзы рукавом свитера. ведь какие-то десять минут назад они вытаскивали его с того света.

¡!

— слав, не молчи. — я просто-я не понимаю, мирон. слава курил уже пятую сигарету за последние десять минут; они сидели в спальне: слава сидел на подоконнике у настежь открытого окна, откуда доносился запах осени: мокрой листвы и корицы из соседней пекарни, мирон расположился на кресле, куда сразу же заявился филя просить ласки и любви. кот удобно устроился на коленях федорова и уснул, смешно сопя. мужчина про себя горько усмехнулся: хотел бы и он быть котом. их любых любят. и худеньких, и полненьких. породистых и нет. с любыми недостатками и сложностями характера. с людьми же куда сложнее. общество создало себе красивую картинку, и, упаси боже, тебе не быть на неё похожим. с детства тебе начинают указывать на твои лишние (хотя какие они, нахуй, лишние?) килограммы, твой якобы слишком большой нос, некрасивую улыбку. ты начинаешь замыкаться, в общей компании закрываешь ладонью рот, чтобы лишний раз не светить неровными зубами, скрываешь своё "неправильное" тело за толстовками и безразмерными футболками. и если ты не начнёшь разбираться с этим дерьмом, все станет куда хуже.  мирон, в свои-то, блять, тридцать семь, простил родителей, шокка, жигана, блять, себя, всех. вот только своё тело он никак не может простить. за то, что оно такое.  карелин тяжело вздохнул. — идём на кухню. — слав… — не спорь, мирош. идём. — слава встаёт с подоконника, стряхивая пепел с домашних штанов и проходит на кухню, а у мирона не было выхода, как идти за ним.  на кухне пахло просто охуенно. пахло сырным супом, который мирон обожал в детстве, да и, блять, сейчас, в духовке запекалось что-то вкусное. живот сводило от голода. федоров зажмурился и стиснул зубы. слава же возился с ужином: нарезал свежий хлеб и разливал суп по тарелкам. мир умолял всевышнего, чтобы слава не заставлял его есть. но бог остался глух к его просьбам: через пару минут перед мироном стояла тарелка с дымящимся супом. тот закрыл глаза ладонью и потёр их. — малыш, поешь.  — я не голоден. — мир слышит тихий вздох, и он хочет провалиться сквозь землю.  несмотря на то, что слава с ним столько лет, мир искренне не понимает, почему он все ещё с ним. не понимал, как он терпел его все депрессивные эпизоды, все его заебы и прочую поебень с головой. и не уходит ведь. никогда не уходил, и когда ему прилетало книгами, когда у фёдорова были истерики, и когда мир запирался в своём кабинете и не впускал в него никого, а слава сидел подле и ждал, словно верный пёс.  — я это слышу на протяжении всех пяти лет, что мы вместе. я устал, мир. — он взял мирона за руку и стал нежно водить пальцем по колесу сансары. фёдоров слабо улыбнулся. — у меня с детства склонность к набору веса, поэтому приходится не есть, чтобы выглядеть достойно. — достойно для кого?  — для тебя, фанатов, всех. мир пожал плечами так, словно это было очевидно. слава почти бесшумно вздохнул. — я бы понял, если бы ты сказал «себя», каким-то образом, может быть, я бы ещё это понял. — произнес слава. — но сука, разве ты не понимаешь, что я люблю тебя таким, какой ты есть? — слав, ты… это ты. — прервал его мир, все не решаясь поднять глаза. — а другие… у меня вечно на камерах лицо будто я пил без остановки несколько месяцев, поэтому пришлось поголодать, чтобы вернуть скулы на место. — федоров нервно кусал губы, потому что знал, во что может вылиться этот разговор. порою у славы взрывной характер, и, когда он услышит, сколько мирон не ел, то это грозит глобальным пиздецом. он уйдёт, вдруг промелькнуло в голове мирона, и внутри все похолодело. он уже устал от твоих заебов, мирош. поэтому… это вопрос времени, когда он уйдёт.  нет, нет. все могут уйти из его жизни, но не слава карелин. уж лучше сдохнуть, чем жить без него.  — и сколько же на этот раз ты не ел? — пять дней. — мир знал, что слава сердито сверлит его своими серо-голубыми глазами. — ещё и перенервничал, все-таки, первый концерт за столько лет. карелин сжал его ладонь и, отпустив, обхватил его лицо, заставляя наконец взглянуть в глаза. мирон нехотя подчинился и увидел, что слава смотрит на него с безграничной любовью и заботой. никакого осуждения или усталости в них не было. только любовь.  — мир, нахуй всех. да, общество. да, ебаные стандарты красоты, которые я ебал в рот. я понимаю, ты хочешь стремиться к этой идеальной картинке, выглядеть лучше. но у меня такое чувство, что ты не понимаешь цену этой картинки. а цена ебать большая. твоя жизнь, мирош. ни мне, ни фанатам, никому не сдалась такая жертва.  — слав, ты не понимаешь.  — действительно, как я могу понимать убийство собственного организма? куда уж мне. — карелин потёр переносицу, и мир поджал губы: слава так делал, когда был на грани слез. — я не знаю. что мне ещё сделать? что мне ещё сказать, чтобы до тебя наконец дошло? фанаты любят тебя любым, разве за столько лет ты не понял? как весь, нахуй, твиттер рыдал после «кто убил марка» и «улёта», когда убедились, что ты полюбил себя и своё тело. почему мы опять вернулись в начало? зачем ты так поступаешь?  — детка, просто-я потерял вкус к еде. все кажется таким… резиновым и пустым, что ли. тошнит от каждого кусочка.  — я не хочу тебя потерять.  — слав, я- — давай так: если ты меня любишь, ты сейчас поужинаешь со мной и не смоешь это ночью в канализацию. можешь назвать это шантажом и наглостью, и будешь прав, но ты не оставил мне другого выхода.  — л-ладно. — тяжело выдохнул мир, с нежеланием беря ложку в руку.  мирон съел буквально ложки четыре (безвкусно. просто вода какая-то с овощами, подумал федоров, но послушно съел ещё ложку) и отодвинул тарелку, с теплотой замечая, как слава засиял.  — все, не могу больше. пойду кровать подготовлю. — я горжусь тобой. сейчас приду, с посудой закончу. — быстро поцеловав в висок, прошептал слава, начиная убирать со стола и включая посудомойку.  дожидаясь любимого, мирон игрался с филей: прятал руку под одеялом и водил ею под игривым взглядом кота. сколько лет он это проделывает, а филька все ведётся. когда мирон наконец позволил себя поймать, филя победно мяукнул и спрыгнул с кровати, дабы улечься спать на своей роскошной лежанке.  слава зашёл в комнату, когда мир листал твиттер; карелин плюхнулся рядом, сразу же утягивая в свои объятия. мир поставил телефон на зарядку и охотно прижался к славе ближе, целуя его то в висок, то в глаза.  — какой-то ты сегодня любвеобильный. — заметил слава, когда федоров звонко чмокнул его в плечо.  — извиняюсь за своё уебанское поведение. — пожал плечами мир и, желая подарить ещё один поцелуй, наклонился к славе, но тот обхватил его лицо и покачал головой: — мир, не надо за такое извиняться. но вот продолжать целоваться - вполне. — со смешком добавил он, нежно прикасаясь к холодному лбу губами.  — кстати, как тебе концерт? точнее, его заключительная часть. — в коротких перерывах между поцелуями спросил мир.  — потрясающе. — улыбнулся слава, поглаживая мирона по растрепанным волосам. — но "девочка-пиздец" была особенно хороша. — потому что я завуалировано посвятил её тебе?  — именно. — звонко поцеловав в нос фёдорова, кивнул славка. вспоминая, как мирон толкнул целую речь: "знаете, есть много разных девочек. девочка-пай, девочка с каре, девочка-скинхед, девочка-война, девочка-кринж… но мое сердце отдано одной. "девочка-пиздец", иркутск, погнали!" слава с улыбкой вспомнил, как после упоминания "девочки-кринж" толпа взорвалась, а на "девочке-пиздец" всех просто разнесло. слава с женей же где-то за сценой просто молча улыбались друг другу, грустно, но улыбались. взгляд упал на настольные часы - уже почти два часа ночи. филя, вальяжно разложившись на лежанке, недовольно взглянул на них. — пойдём-ка спать, мирошкин. — выключив лампу, слава тихо добавил: — я люблю тебя, мир. таким, какой ты есть.  — я люблю тебя тоже, слав. — слава поудобнее устроился, обнимая мирона со спины. он ласково поцеловал того в худое плечо (моя алиса, блять, с грустным смешком подумал карелин), притираясь носом и вдыхая аромат кокосового геля для душа вперемешку с легким запахом сигарет. мирон перехватил его ладонь, крепко переплетая их пальцы, и через несколько минут великий и ужасный оксимирон, вроде как, уснул. но вот только слава начал погружаться в сон (оставаться бодрствующим было просто невозможно, особенно после таких переживаний), попытка мирона вылезти из кольца его рук заставила очухаться только заснувшего карелина.  — мирошкин. — вцепившись в бока фёдорова, твёрдо произнес слава. — мне надо в туалет. — сонно ответил мир, пытаясь вывернуться из крепкой хватки славы. — ну мирош, ты мне обещал… — зло выдохнул слава, пытаясь сдерживать нахлынувший гнев.  — слав, — мир предпринял попытку встать, но карелин прижал его к себе и тихо прошептал: — мирошкин, ты самый сексуальный иностранный агент во всем мире, а такие горячие мужчины, как ты, могут потерпеть до утра.  — меня тошнит. — слабо произнес мирон, но слава покачал головой: — не пущу. я представляю всё последствия. — нежно поцеловал в изгиб челюсти, накрывая одеялом.  — слава, ну мне-мне нужно идти. — жалобно произнес фёдоров. хватка на талии не стала слабее.  — эх, ночь продержаться, как в песне поётся. — слава потерся носом об загривок мирона. тот не смог сдержать смешка: горгород он не слушал. да-да. вместо ваньки рудбоя может на бэках быть. — усни, и всё пройдёт.  слава крепко держал холодные руки фёдорова, и каждую секунду покрывал поцелуями плечи, шею, глаза, скулы, куда только губы дотянутся.  славе больно. ему так больно, что он ничем не может помочь мирону. только словами и поддержкой, но разве этого достаточно? разве это поможет разгрести все загоны насчёт внешности? карелин как никогда боится потерять мирона. ему страшно видеть нездорово впавший живот, острые скулы и костлявые плечи. он хочет видеть небольшие щечки, за которые он бы трепал своего мирошкина, помягче бедра, чтобы, когда слава в порыве страсти усаживался на мирона, не ёрзал от неприятно впивающихся костей. может, слава слывет эгоистом, но он не хочет видеть мирона ходячим трупом.  — славочка, слава, прости меня, прости, — тихий всхлип; плечи мирона било мелкой дрожью. слава выдыхает, осторожно вплетая в отросшие волосы пальцы и проводя сквозь слегка влажные пряди. — прости меня, mon cher.  — пора баиньки. взрослым горячим жидочкам нужно спать. — ласково прошептал слава. фёдоров уткнулся в ямочку меж ключиц, обнимая славу за шею и захлёбываясь в слезах. карелин, забравшись рукой под футболку, нежно поглаживал его по спине, скользя по выпирающим позвонкам. когда мирон чуть успокоился, тихо начал: — мирош, ты у меня такой сильный. такой красивый, что иногда мне не верится, что ты мой. ты же знаешь, я долбан, который временами не умеет говорить о своих чувствах. я люблю тебя всем своим сердцем, люблю каждую твою чёрточку. глаза твои большущие люблю. я люблю тебя за то, кто ты есть, а не за твои пятьдесят лямов, что ты заработал, не за твою внешность или ещё что-то там. я люблю тебя за твою дурацкую привычку оставлять пустую чашку на краю стола, хотя ты знаешь, что филя может специально запрыгнуть на стол и столкнуть её нахуй. я люблю, когда ты, поздно придя домой, зацеловываешь мне лицо, думая, что я сплю, потому что знаешь, что я не люблю телячьи нежности, хотя я дохуя гордый, чтобы признаться, что мне пиздец как нравится. я люблю, когда я засиживаюсь за треками допоздна, а ты приносишь горячий шоколад и гладишь по волосам, уговаривая меня пойти в постель. я люблю тебя за тебя. — закончил слава, услышав, как мирон засопел.  — мы справимся, мирошкин. я верю.

!¡

— слава-а. — мгх. — детка, вставай. — не хочу. — по-детски ответил карелин, зарываясь носом в подушку. — ладно. — вздохнул мирон, выходя из комнаты и прикрывая дверь. слава, ещё несколько минут повалявшись, понял, что без мирона он все равно не уснёт и подметил, что надо бы придумать повод провести целый день в постели. а в каком смысле уже не так важно. завтра эта еврейская принцесса улетает на очередной концерт, надо намиловаться вдоволь. потирая заспанное лицо, слава прошёл на кухню, где миро вовсю возился над завтраком: увлечённо жарил блинчики, в перерывах отпивая ещё горячий кофе из чашки, разговаривал с филей о делах насущных и варил кофе для славы, особый кофе только для славы: с карамельным сиропом и воздушной пенкой. — филя, мне кажется, этот блинчик чересчур сладкий, — кот несогласно мяукнул; мирон откусил приличную часть блина и распробовал. — но славе вроде такое нравится. — фёдоров продолжил довольно жевать блин, а слава… …а слава, тихо наблюдающий за ним в проеме, еле сдерживал всхлипы и смотрел на свои трясущиеся руки. как он отвык от того, что мирон ест сам. без напоминаний, без угроз, шантажа и так далее. — слава? — вдруг услышал карелин, когда миро наконец заметил его. филя непонимающе переводил глаза то на одного, то на другого хозяина. — милый, ты чего? что-то случилось? — взволнованно спросил мир, прижимаясь к трясущемуся возлюбленному. — ты-ты ешь… боже, спасибо, — обвивая шею мирона, прошептал слава. всё сразу прояснилось. мир слабо улыбнулся: — я-я стараюсь. ради тебя. ради нас. не обещаю, что не сорвусь вновь- — я клянусь, что буду рядом с тобой. я всегда поддержу тебя и постараюсь помочь. только, пожалуйста, не храни это всё в себе. — хорошо. иди пока умойся, я накрою на стол. — слава легко коснулся носом щеки мирона, мягко улыбаясь. вдвоём против целого мира, как обычно, они пройдут через это. вместе.