улет

— ну и съеби к своему пирокине-пиро-блять, хуикинезису.  — ванечка, ну ты чего, ревнуешь что ли?  — пошёл нахуй. со мной же не надо фото делать. зачем. мы ж всего лишь встречаемся два года и выбираем мебель в нашу совместную квартиру. всего лишь.  — ну ванечка-а-а. — я тебе не ясно сказал? иди нахуй. такой вот конструктивный диалог вели вани уже около тридцати минут. а ведь все было так хорошо: они валялись на кровати, рудбой, лежавший на груди светло, искал мебель для их новой кухни, ванечка же залипал в пинтресте, сохраняя все фото, связанные с евстигнеевым, какие-то мемы и просто красивые фоточки. и тут на тебе, ванечке в ленте попадается древняя фотографии рудбоя с пиро, контекст которой евстигнеев даже не помнит, и тот закипает.  когда слава предупреждал ваню, что светло - пиздец какой ревнивый, рудбой думал, что тот преувеличивает. с каждым месяцем евстигнеев убеждался в ином. во-первых, ванечка собственник (такой же, впрочем, как и рудбой). во-вторых, фаллен - это синоним к мему «я не ревную, просто ревную». хотелось бы и ване ревновать, но проблема (хотя вряд ли это проблема, да?) в том, что ванечка налево даже не заглядывался и был верен, как пёс, только рудбою. никто ему был не нужен кроме двухметрового бэк-мс репера вся руси. так-то и ваня любил только ванечку светло, но когда вокруг тебя вертится миллион ничего таких фанаточек, ради которых приходится улыбаться, порою расписываться в пикантных местах и крепко обниматься, поводов для ревности у светло становилось все больше.  и сейчас рудбой не знает, что делать. — ну ванечка… — отъебись сказал. — обиженно отворачивается, кутаясь в плед. ванечка так всегда делал, когда расстраивался. рудбой тихо вздыхает, откладывает ноутбук и аккуратно залезает рукой под плед, заползает под футболку и осторожно гладит бледную, с россыпью родинок спину. ванечка показательно хмурится, хотя заблестевшие глаза его выдают.  — киса моя ты ревнивая, — рудбой обхватывает за талию, прижимает к себе: ванечка все ещё сердится, нос вертит. — мне кроме тебя никто не нужен. кто ж меня будить первоклассным минетом будет, а? кто готовить будет мне свои сносящие напрочь крышу блинчики с клубникой? кто будет нежно обнимать перед сном и говорить, что я самый-самый? только ты, ванечка.  — знаешь, иногда я поражаюсь, как ты меня терпишь. — вдруг серьезно и тихо произносит ванечка, пряча глаза. рудбой хватает его за подбородок и заставляет посмотреть прямо в глаза. ванечка на грани слез: карие глаза покраснели, и ещё чуть-чуть, и его любимый разрыдается. только, блять, не это. рудбой ненавидел, когда кто-то плачет, ему самому становилось больно, а когда плакал ванечка - хотелось наложить на себя руки. ведь ванечка - это синоним к слову «солнышко», он всегда так ярко улыбается! а тут… евстигнеев осторожно обнял его за плечи, прижав к груди, и поцеловал в висок.  — я ведь боюсь тебя потерять. просто пиздец как, вань. поэтому и ревную к чему ни попадя. ведь есть сотни людей, которые лучше меня, наверняка! я ревную, потому что знаю, как просто меня заменить и какой я не особенный. проходили уже. меня столько раз убеждали, что меня никогда не оставят, что я - лучшее, что было в их жизни, а потом вероломно уходили, оставляя меня с разбитым сердцем. я же знаю, есть те самые идеальные, красивые и умные настолько, что мне до них как до китая. и мне страшно, что ты меня оставишь и найдёшь пару под стать себе. ведь для меня ты идеальный, вань. во всем. — какой ты глупый у меня, ванечка. — качает головой рудбой, вплетая пальцы в непослушные каштановые волосы и мягко поглаживая. — просто пиздец. а вроде герцена закончил, один из лучших вузов страны. диплом купил, а? признавайся. — тихо смеётся и в нос целует. — я ж тебя люблю. тебя всего. с твоими недостатками, коих мало, и достоинствами. люблю, когда ты поешь в душе, делая вид, что меня нет, и горланишь какой-нибудь «шиппертаун» специально, чтобы я к тебе присоединился. люблю, когда я прихожу поздно со съёмок, ты уже спишь, а на кухне меня ждёт гора моих любимых клубничных кексов и, пускай и остывший, ужин. люблю, когда делаешь вид, что ты такой весь из себя невинный котик, а потом бесстыдно скачешь на мне. — тут ванечка порозовел и отвёл глаза, но ваня обнял его и усадил к себе на колени. светло просто уткнулся в его плечо и ничего не говорил, пока ваня продолжал: — люблю, когда ты читаешь вслух и гладишь меня по волосам. люблю, когда я забираю усталого тебя с работы, и ты засыпаешь на переднем сидении, и мне приходится нести тебя на руках домой. люблю, когда ты забираешь мои мерчевые футболки, да и не только. люблю, когда ты засыпаешь без меня, а когда я ложусь рядом, тут же обнимаешь. люблю, когда ты куришь на балконе, такой вот красивый и загадочный, руки так и чешутся пофоткать, хоть ты и не любишь. вот ирония - у тебя мужик фотограф, а фотографий нормальных мало. надо бы съемку совместную устроить, как тебе идея? — задумчиво почесав подбородок, произнес ваня. светло, спрятав лицо в районе желтых наручников, всхлипнул.  — ванечка, ты чего, плачешь что ли? мой ты хороший. — погладив его по голове, улыбнулся рудбой. — ни к каким пирокинезисам я уходить не собираюсь. у андрея вон, целый табор - и букер, и мукка, и девушка у него есть, настя вроде. я там явно лишний. — светло тихо смеётся, и ваня обхватывает его лицо ладонями и долго, изучающе смотрит. покрасневшие карие глаза поблескивали, обычная для ванечки складка на лбу разгладилась, а на бледных щеках расцветали неровные алые пятна. красивый, даже когда плачет.  — держу мир в своих руках. — какой же ты безнадежный романтик, дядь. — краснеет ещё больше ванечка, опуская глаза. рудбой улыбается, пожимая плечами: — ну да. люблю я тебя, ванечка. и никого более. ты у меня самый особенный. — мягко гладит по волосам и нежно целует в макушку, — о, может, фантастических тварей посмотрим? там вторая часть вышла вроде. поехали в кино?  — поехали.  — а на первую часть я тебя пригласил, помнишь?  они шли по вечерней, погружавшейся в густые сумерки москве: мимо пролетали сотни усталых машин, спешащих домой, вокруг гуляли счастливые парочки, владельцы собак выводили своих питомцев на вечернюю прогулку, из магазинов шли удивительно бодрые старушки с нагружёнными сумками и тележками, звонко дребезжащими по плитке.  — помню конечно. мирон тогда, как заботливая мама, ей богу, прочитал мне целую лекцию, чем опасно общение с плохишами из антихайпа и какие венерические заболевания можно подхватить в их объединении. видать, по личному опыту знает, — на эту ремарку ванечка расхохотался, — и вообще, чтоб я держался от них подальше.  — но ты как истинный рудбой не послушался. — заметил ванечка. — разумеется. — с гордостью подтвердил ваня, хватая ванечкину руку и крепко сплетая пальцы. светло смущённо отвёл глаза в сторону: на людях обычно рудбой себе такого не позволял. дома-то облапать каждый горазд. — нет, я, конечно, понимаю, что мир волновался, и всё такое, но я взрослый мальчик, и сам выбираю, в кого мне влюбляться и с кем общаться. а такой юноша, как ты, не мог не очаровать меня. — убрав выбившуюся прядку каштановых волос за ухо ванечки, улыбнулся рудбой. — я тогда расстроился сначала, что ты долго не отвечал. хотел уже удалить всё, ну или в шутку перевести, но потом ты написал «в какой кинотеатр пойдём?» и я-ох. — порозовел ванечка, вспоминая, как он пролил на себя чай от неожиданности и как глупое сердце забилось быстрее от предстоящей встречи, и как слава на пару с гришей посмотрели на него, как на идиота. — я помню, как стеснительно и смущённо ты себя вёл на нашем первом свидании. — улыбнулся ваня, вспоминая ту встречу, — мне крышу сносило, потому что я знал лишь пафосного, вредного и дохуя выебистого фаллена, а, завидев тихого, стеснительного и милого ванечку светло, мой чердак стал подтекать конкретно так! ты ещё билеты взял на последний ряд, и я, вместо увлекательных приключениях ньюта саламандера, смотрел на тебя. так хотелось поцеловать тебя, хотя бы в щеку. я чувствовал себя как хулиган, влюбившийся в примерную девочку-отличницу. словно вновь стал нескладным и по уши влюблённым подростком. — я думал тогда, что расплавлюсь под твоим взглядом. — усмехнулся ванечка. — на меня так никто и никогда не смотрел. так, будто я - главное сокровище, целая вселенная. — ваня, наклонившись, поцеловал его в щеку, прошептав нежное: — ты и есть.  — вань. — м? — сонно пробормотал евстигнеев, перевернувшись на другой бок и на автомате пытаясь нашарить рукой ванечку. но тот, удивительно бодрый, сидел на краю кровати и ждал, когда рудбой соизволит открыть свои глазёнки.  — вставай, первый час уже, у тебя съемка через три часа. иди завтракать. — от такого предложения ваня активизировался - последние несколько дней они либо заказывали что-то на завтрак, либо ванечка делал свой фирменный омлет из всего, что валялось в холодильнике. и рудбой может вам поклясться, что это самый вкусный омлет, который он вообще когда-либо ел. пока ваня плескался в ванной и приводил себя в божеский вид, ванечка намывал сковородку; гриша, распластавшись у холодильника, приветственно мяукнул, завидев ваню. рудбой погладил котика за ушком и ушёл терроризировать его хозяина: ванечка как раз начал расставлять чистую посуду по шкафам. скользнув тёплыми руками под футболку, ваня уложил голову на плечо светло и тихо спросил: — ты специально приготовил свои охуительные блинчики, из-за которых отлетаю в космос? м?  — конечно. ты отъедешь в мир иной, а я перепишу квартиру на себя и буду плакать на твоих похоронах чёрной вдовой этакой. — рассмеялся ванечка, тут же смущённо объясняя: — вообще, я подумал, что давно не готовил их… а ты их очень любишь. садись давай, а то остынут.  — спасибо, детка. — лёгкий поцелуй чуть выше уха, — люблю тебя.  — я тоже тебя люблю-ай, гриша! — прошипел ванечка, когда пушистая лапа прошлась когтями по его икре, оставляя алый след. — я понял, понял, что сначала тебя надо накормить, а потом ваню. понял.  гриша на это грозно зевнул; ванечка подсыпал ему корма и поменял воду. рудбой за обе щеки уминал божественные, ахуительно вкусные, тающие во рту японские панкейки, вот эти толстые блинчики, что ванечка всегда посыпает сахарной пудрой и украшает клубникой. никто в целой вселенной не готовит их вкуснее, чем светло. — боже, ванечка, я в нирване. — съев последний панкейк, заявил рудбой. светло улыбнулся: — лучший комплимент для повара. иди одевайся, а то опоздаешь. — ваня быстро целует ванечку в щеку, и вихрем убегает в спальню. до съемки оставалось прилично времени, но пока ваня доедет до нужного места по капризным субботним московским дорогам… светло, убирая со стола, резко остановился и нахмурился: его поташнивало, и голова кружилась. блядство. всего два дня прошло, а уже хуево. два дня с того, как он не ест. если честно, ванечка ненавидит соцсети. порою ему хочется швырнуть телефон в стену, через всю, нахрен, комнату, когда он видит очередных слишком идеальных девушек с белоснежными ровными зубами и безупречными фигурами, этими тонкими талиями и длинными ногами. вроде ему должно быть все равно, но…как жаль, что ванечке не наплевать. потому что, сколько бы ваня его не уверял, что он прекрасный и самый красивый, светло боится, что он найдёт себе другую или другого. каждый раз, когда ванечка натыкается на фото рудбоя с фанатками, ему хочется выйти в окно. почему они такие милые и красивые, а он нет? почему ваня так заразительно улыбается? или светло кажется? да блядство. он придирчиво рассматривает себя в зеркало, пытаясь найти какой-то изъян в своей внешности и не только. и, блять, находил! копался в себе, себя чуть ли не с лупой разглядывал. его раздражали почти невидимые растяжки на боку - прелести подросткового периода, шрам на коленке (зато то яблоко c соседской яблони в детстве было очень вкусное), недостаточно выделяющиеся ключицы. после часовых стояний у зеркала, пока рудбоя нет дома, ванечка садился на кровать и закрывал лицо руками, честно пытаясь не заплакать. он знает, что их красота, которая идеально подходит под созданные обществом рамки, — не его вина. но это сидит внутри него тяжким грузом, который он не может сбросить, окутывает словно раскаленными цепями, ядом в сердце, что растекается по всему телу. он не может отпустить всю боль и ненависть к своему телу, за то, что оно недостаточно худое, недостаточно хрупкое, недостаточно идеальное, недостаточно- сравнения медленно убивают меня, грустно усмехается ванечка, наливая ещё один стакан воды. время обеда. — я думаю, что слишком много думаю,— произносит уже вслух ванечка. гриша смотрит на хозяина как на дебила. «и ты сдал русский на пять вузе? да, пизда отчизне». — не смотри так на меня. я слишком много думаю про тех, кто меня даже не знает.  вздыхает, уходит в спальню и привычно ставит стакан на тумбочку. плюхается на кровать, героически игнорируя мольбы желудка хотя бы немного поесть, и закрывает глаза. как же я устал от себя, думает ванечка. лучше бы я был кем угодно, но не собой. зависть так и преследует меня. гриша, словно почувствовав, как его хозяину паршиво, запрыгнул к нему и улегся на живот, слишком пронзительно глядя своими медовыми глазами. светло, пытаясь избежать такого рентгеновского взгляда, листал инстаграм и... он уже сожалел, что открыл его. вот славка опять на бали с сашей, его школьные подруги хвастаются новенькими обручальными кольцами и болтают о подготовке к свадьбе, однокурсники делятся фотографиями из-за заграницы и за рулем дорогих автомобилей, его раздражает классная винтажная одежда его красавиц-одноклассниц и их фотографии с отдыха со своими мужьями. ванечка, видя, как другие получают всё, что желает он, хочет обнять колени и рыдать. нет, он рад за них, но... с другой стороны, всё же нет. ванечка тоже мечтает уехать куда-то, пускай даже в избитую турцию, он даже билеты им присмотрел, на сентябрь, на день рождения вани. но у того всегда появлялись неотложные съемки, выступления с шляпниками, и прочая поебень. обижаться смысла не было - он взрослый мальчик, ебать мозги по такому поводу - тупо, у рудбоя работа такая. непостоянная. но ванечке так хотелось, чтобы все было, ну, знаете, как у людей. хотел кольцо на пальце, поездки за границу, летом, хотя бы на выходные, ездить на дачу (что досталась светло от родителей): копаться там в клумбах и плавать в речке, пить смородиновый чай и целоваться в тени жасмина, читать друг другу вслух и провожать закаты на террасе, отбиваясь от комаров. но любовь к реперу-фотографу не предоставляет подобные услуги. как жена полярника, раз в год видишь. наверное, я сумасшедший, думает светло, раз я бешусь из-за подобного. ванечка закрывает глаза и медленно погружается в сон. пускай завтра никуда и не надо. пусть сейчас и сколько... пять вечера? похуй. времени не существует. уже давно пробил час ночи; ваня крадётся в квартиру, словно воришка: ванечка наверняка лёг недавно, а сон у него чуткий. ага, недавно. часов восемь назад.  первое, что настораживает рудбоя: недовольно мяукающий гриша. обычно светло перед сном всегда кормил кота. когда ваня возвращался, гриша приходил лишь для того, чтобы его потискали. он опускается на корточки и, гладя кота за ушком, спрашивает: — гриш, ты чего? ванечка не накормил тебя? — мяу! — "ни себя, ни меня, а ты разуй глаза, евстигнеев, иначе мужика потеряешь!" — я понял, понял, пошли с тобой поедим. я так заебался на этой съемке, шо пиздец. — кот пару секунд смотрит на него как на самого тупого человека во вселенной ("нихуя он не понял, долбоеб несчастный") и уходит на кухню.  второе, что напрягает ваню: нетронутая еда. по крайней мере, она выглядела так, словно к ней никто не притрагивался. он недоуменно накладывает грише корм, а потом себе макароны. пока они грелись в микроволновке, а кот тихо, но жадно хрумкал кормом, ваня напряжённо вспоминал, когда ванечка последний раз ел. сегодня он завтракал? вроде, нет… и вчера к еде не притронулся, накладывая ване двойную порцию. последний раз, когда ванечка ел (по крайней мере, ваня помнил так) - два дня назад, они зашли в какой-то японский ресторанчик на невском, наелись суши и прочими прелестями русской японии и уехали довольные спать. и третье, что поразило ваню: стоящий в углу гостиной коврик для йоги и аккуратно сложённые рядом две гантели. последняя попытка светло позаниматься йогой (полгода назад, наверное) была нагло нарушена ваней, который не смог сдержать себя при взгляде на тянущегося ванечку. да и вообще, спорт и светло - это две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся… твою мать.  ваня дрожащими пальцами вбивает в поисковик «рпп». нет. всё что угодно, но не это. потому что он сталкивался с этим. у мирона оно было много лет, и это, блять, реально страшно - видеть, как твой лучший друг тает, как свечка. они с женей еле вытащили фёдорова, и вот опять рудбой встречается с этим страшным расстройством. но… почему он не смог заметить изменения в своей половинке, любви всей жизни - не ясно. хотя то, что творится у нас под носом, мы всегда замечаем в самый последний момент. он пролистывает миллионы вкладок, трясясь от каждого «нервная анорексия» и «булимия». "какого черта, ванечка?" - так и хотелось спросить ване, когда он читал примерные причины расстройства. перфекционизм, факторы окружающей среды, ненависть к телу и себе… "ты же у меня самый красивый, самый-самый…" гриша, запрыгнув рядом, мяукнул, вытаскивая рудбоя из размышлений. иногда ваню пугало то, как пронзительно их любимец может смотреть своими глазами-блюдцами, будто все понимает, и именно сейчас медовые глаза вперились в него. — я еблан, да? — лёгкий наклон мордашки словно подтвердил догадку вани. евстигнеев вздохнул, обхватывая голову руками. надо завтра поговорить, и это будет тяжёлый разговор. он отменяет на завтра все встречи и созвоны, отключает телефон и идёт в спальню, где ванечка безмятежно спит, зарывшись носом в подушку вани. на тумбочке стоит полупустой стакан с водой, заряжается телефон (ваня видит, что последняя прослушанная песня - jealousy, jealously оливии родриго, и ему очень хочется застрелиться) и лежат пустые блистеры из-под «нурофена». пиздец, пиздец, пиздец. ну как так, как ванечка вообще допустил мысль, что- а когда ты с ним целый день проводил, вань? да ты даже в его день рождения с утра на съемку поехал, нашептывал горькую правду внутренний голос. ваня сел на край кровати и обхватил голову руками. когда вы в последний раз ездили отдыхать, хотя бы на дачу, м? ты так убивался на работе, чтобы заработать на ваш совместный отдых и прочие прелести, что забыл, что деньги счастья не купят. ты этими деньгами ванечку не купишь. ему просто нужны были твоё внимание и любовь, а не твои дорогие подарки. он подумал, что с ним что-то не так. не с тобой. С НИМ. помнишь, что он сказал тебе? что ты для него идеален во всем. и он старался стать достойным для тебя. а ты, евстигнеев, долбоеб. рудбой вздохнул. да, наломал дров. он лёг рядом с ванечкой, который мирно спал, разложившись на рудбоевской подушке. он был таким красивым в лунных лучах, что пробились сквозь тяжёлые шторы, с подрагивающими ресницами, с ровным красивым носом, с почти невидимыми созвездиями-веснушками, с тонкими красивыми губами, что смеются так искренне и звонко над любой, даже самой несмешной шуткой вани. и весь ванечка… красивый. и внутренне, и внешне. рудбою так стыдно, что он заставил думать этот лучик солнца, этого мальчика-лето иначе. он осторожно обнимает его и прижимает к себе. ванечка улыбается во сне, тихо сопя. они справятся. ваня просыпается от того, что что-то пушистое топчется на его груди. понятное дело, это гриша. ваня трёт глаза и автоматом смотрит на часы: девять утра. ванечка рядом все ещё спит, крепко обняв плюшевого медведя , которого рудбой выбил ему в тире, когда они только начали встречаться. их второе свидание было в парке аттракционов: ванечке стало плохо после колеса обозрения, и рудбой, причитая, что зря он потащил ванечку туда, повёл его к тиру, чтобы загладить свою вину какой-нибудь милой игрушкой. ванечка тут же положил глаз на большого плюшевого мишку, который так и говорил своими глазами-бусинками «забери меня домой!» ванька выбил его с первой попытки, и чистая, искренняя улыбка ванечки стоила того. гриша сердито мяукнул, вытащив ваню из воспоминаний. рудбой нехотя встаёт, сразу идёт на кухню и кормит бунтаря-кота; тот сразу становится сговорчивым и ласковым: трется об ноги вани и мурлычет. ваня гладит его за ушком, и гриша, получив свою первую порцию любви и ласки, плюхается на подоконник и засыпает. рудбой, быстро умывшись прямо на кухне, думает, что будет готовить на завтрак. надо что-то, что ванечка очень любит. точно. придумал. ванечка же встаёт в одиннадцать и, надев очки, обнаруживает, что вани нет. у него ж съёмка в десять, уехал давно, думает светло, надевая пижамные штаны. от уже трёхдневной голода немного кружится голова; ванечка берет уже пустой стакан и идёт на кухню, дабы запить таблетку. — о, моя киса проснулась. иди умывайся, будем завтракать. — ты-у тебя ж съёмка, ты чего тут делаешь, — растерянно произносит ванечка, когда видит рудбоя, со следом муки на щеке. евстигнеев смешно выгибает бровь: — живу тут со своим женихом, а что? — господи. — пихнув в плечо смеющегося ваню, выдыхает светло. запив таблетку, ванечка наблюдает за тем, как евстигнеев достаёт из духовки… о нет. запретный ход. он понял, проносится в голове у ванечки. отпираться смысла нет. с детства у ванечки светло была страсть только к одной выпечке. каждое лето, которое он проводил на бабушкиной даче, она делала ему крышесносные конвертики с вишней. всегда посыпала их сахарной пудрой и подавала к столу, обязательно погладив маленького ванечку по щеке, приговаривая нежное «кушай, тебе силы нужны». светло вдруг становится больно за того маленького ваню, что любил вишнёвые конвертики, жасминовый чай, который по-особому заваривала мама, и папины фирменные сырники (почему-то всегда подгоревшие, но все равно вкусные), ему больно за то, что он так жестко его ограничил в том, что тот маленький мальчик любил. он устало садится на стул и закрывает лицо ладонями. сам не замечает, как трясётся в рыданиях. — ванечка, прости меня. я слепой идиот, который не замечал самых простых вещей. в стремлении к достатку на наше будущее, я забыл про нас и наше настоящее. я не заметил, как стал реже говорить, какой ты потрясающий. — рудбой утыкается носом в его колени, чувствуя, как воет сердце от каждого всхлипа ванечки, — ты у меня… такой хрупкий и ранимый, словно редкая роза в саду. ты прекрасен, ванечка. любой прекрасен. я люблю тебя не за острые ключицы и тонкую талию. я люблю тебя за твой чудесный смех, за твою улыбку, за твою страсть к готовке, за твои тёплые слова, которыми ты всегда меня подбадриваешь, за твои «дядь, иди нахуй», за твои поцелуи перед сном. я люблю тебя за тебя. и всегда буду. мне так жаль, что я заставил тебя усомниться в своём совершенстве. ванечка, это ты идеален во всем. и это я недостоин тебя. никак не наоборот. — крепко сжимает холодные руки в своих и шепчет: — мы справимся, слышишь? я-я найду тебе лучшего психолога в городе, рпп лечится, все будет хорошо-хочешь, хочешь мы уедем в берлин на пару дней? или в париж? куда хочешь. боже, мне так жаль… — вань, я-прости. — судорожно вздохнул ванечка. — не смей. не смей извиняться за то, что наделал я. — рудбой стёр дорожки слез с покрасневших щёк и вновь уткнулся носом в острые коленки. — это ты прости меня. прощаешь? — конечно, коть. — нежно улыбается да носом шмыгает. ваня улыбается в ответ и произносит: — пойдём наконец позавтракаем. — рудбой перекладывает конвертики на большую тарелку и ищет ситечко, для того, чтобы посыпать их пудрой, — я даже позвонил твоей маме, дабы узнать, как готовить эти конвертики. — правда? вань… — крепко обнимает за плечи, — я так люблю тебя, просто невообразимо. — я тоже очень и очень тебя люблю, кис. никогда не забывай об этом. чай будешь? — буду. и напоследок: первым лекарством от любой болезни является любовь. к себе, окружающим, к миру. помните об этом. не стесняйтесь своих слез, радости, улыбки и всех остальных чувств, которые рвутся наружу. если мир подлый и злой, это не значит, что вы должны быть такими же и приспосабливаться. идите против этой системы. я уверена, у вас получится. если вы чувствуете себя одиноко, знайте, на свете есть хотя бы один человек с такими же переживаниями. человек, который всё время борется с самим собой. и этот человек — я.