Нелюдимый

      «Ссоры между близкими всегда ощущаются по-особенному скверно. Вот только, Микки Рэгноу никогда не чувствовал себя ужасно во время них. Напротив, он ловил с этого кайф.»       Черновики летают по всей комнате, дождь со снегом пробираются в помещение через открытое окно, но Антону всё равно: он жжёт волосы на своей ноге зажигалкой. Не самое типичное занятие для четырёх утра, не правда ли? -Блядство, — шикнул писатель, резко вставая с пола.       Он захлопнул окно настолько сильно, что стекло чуть не вылетело из рамы. Намокшие черновики Шастун решил оставить на том же месте, куда их занесло: в углах с паутиной. Антон вышел из дома джинсах с огромными прорехами и свитере, и неважно, что на улице минус пятнадцать. Январь никого не щадит, кроме писателя, у которого уже давно развился иммунитет ко всему. Ну, почти.       Уверенным шагом он отправился на остановку и, усевшись под козырёк, вновь достал зажигалку из кармана. Шастун топил снег вокруг себя, пока не почувствовал, что на него кто-то смотрит. -Антон? — нахмурился Стас, выкидывая сигарету в ближайшую урну, — Ты что здесь забыл? —       Антон, мимолётно взглянув на него, продолжил молча топить снег. В абсолютной тишине январского утра это выглядело ещё страннее. Будущий режиссёр молча достал зажигалку и начал делать то же, что и его сосед по лестничной клетке. Прошло минуты три, пока писатель не начал разговор: -Ты никогда не задумывался, почему некоторым людям не плевать на твою жизнь или её отсутствие? — охрипшим голосом проговорил он.       Шеминов пожал плечами и, не отрывая взгляда от пламени, сказал: -Возможно потому, что они просто не хотят эмоционально обслуживать самих себя после утраты того, кто мог сделать это за них? — он внимательно посмотрел на собеседника, — А может, они просто привязаны. Мне-то откуда знать, — усмехнулся Стас.       Скривив губы в подобии улыбки, Шастун вновь замолчал на минут пять. А будущий режиссёр не мешал тому думать. Удивительно, что в это январское утро они вдруг оказались такими близкими и понимающими, ближе и понятливее «нормальных» людей. -Я ненавидел тебя, — в тишину улицы ворвался серьёзный голос Шеминова. -Я знаю, — медленно проговорил Антон. -Но не потому, что считал тебя странным, — Стас встал с места, спрятав зажигалку в карман, — А потому, что не мог принять то, насколько похож на тебя, — он тяжело вздохнул, — Пойдём чай пить? Оксана и Арсений уже не спят, поэтому мы никого не разбудим, —       Писатель удивлённо таращился на будущего режиссёра и, медленно кивнув, пошёл за ним. Похож? Чем же? Почему больше не ненавидит, а зовёт на чай? Столько вопросов и так мало ответов.       Шастуну казалось, что его больше ничем не удивишь, но, временами, жизнь преподносит нам слишком неожиданные потрясения, чтобы скрывать их последствия за стальной маской безразличия на своём лице.

***

      А вы курите? Лично я — нет. А вот Антон — да. И каждый раз он готов укуриться табаком или травкой, потому что только тогда его может унести за пределы материального мира. Но в этот раз писатель переборщил…       Собственное тело больше не принадлежит Антону, он мечется по комнате, но сам не знает, почему и зачем. Отчаянный крик непонимания вырывается из его горла, сдерживаемый до этого остатками здравого смысла. Поток слёз обжигает глаза и щёки; ещё бы, ведь писатель с такой силой трёт своё лицо, чтобы избавиться от следов солёной жидкости, что кажется почти содрал кожу с черепа. Все конечности Шастуна трясёт с неистовой силой, мышцы сокращаются с каждой секундой всё сильнее и быстрее. Даже лежать без движения уже больно.       Антона пробивает сильнейшая судорога, внутренности скручиваются, а сегодняшний обед медленно выливается из рта прямо на черновик какого-то рассказа; а рассказа ли, вообще?       Писатель на трясущихся ногах встаёт с пола и приваливается к стене. Он оглядывает её так, будто раньше никогда не видел ничего подобного. Шастун, падая на колени, хватается за гипсовый бюст Ленина. Антон видит, как великий революционер осуждающе смотрит в его расширенные зрачки. Дикая, звериная ярость заполонила сознание писателя, и он со всей дури разбивает бюст Владимира Ильича об свою черепушку. В глазах заплясали разноцветные мошки, а изо лба и носа хлынула кровь. Только сила воли помогала Шастуну оставаться в сознании.       Он резко застыл и медленно стёр кровь со своего лица. Антон пару секунд заворожённо смотрел на свою грязную руку, а после вгрызся в неё с каким-то непонятным безумством. -Да отпусти ты уже эту руку! — кричала в ухо Ира, пытаясь отнять конечность из зубов писателя.       Но Шастун будто её не слышал. Он продолжал кусать тыльную сторону ладони так, что казалось: ещё минута — и огрызок руки упадёт на пол. -АНТОН, ПРЕКРАТИ!!! — заорал Серёжа и резко вколол ему успокоительное.       Вздрогнув всем телом, Антон ошалело смотрел на своих друзей и, сморщившись, как изюм, откинул от себя шприц раненой рукой. Просидев секунды три без движения, он упал прямо на остатки бюста Ленина и отрубился.       -Что я делал?! — удивлённо воскликнул Антон, мгновенно морщась от того, насколько резко его собственный голос врезался в размягчённое сознание. -Это ещё не всё! Ты нам в бреду такого наговорил, хоть стендап снимай! Серого назвал бабушкой Нюрой, а меня сантехником с восемьсот пятого этажа, — Ира закатила глаза, скрестив руки на груди.       Воцарилась гнетущая тишина. Писатель молча сверлил пустыми глазами потолок, а телеведущая с юристом нервно переглядывались. Где-то за окном послышался звук сирены скорой помощи. Кому-то в четыре часа утра стало плохо. А может, кто-то умер? Или почти умер?       Лучи только что вставшего солнца коварно пробрались на кухню квартиры номер семь слева по лестничной клетке, освещая напряжённые лица двух друзей и безэмоциональное ликало человека, сидящего напротив них. Разве Шастун для них друг? Нет. Он — просто абуза. Знаете, как нежеланный ребёнок в и без того неблагополучной семье, родители которого обязаны содержать его до восемнадцати лет, за что в будущем и доброго слова от него не услышат.       Серёжа прочистил горло, что в неестественной для этой квартиры тишине прозвучало чуть ли не оглушительно. Антон поморщился, но ничего не сказал и молча перевёл взгляд на него. -Итак, — стальным тоном сказал юрист, скрестив руки на груди, — Зачем и почему ты это сделал? — он поднял на писателя тяжёлый, хмурый взгляд.       Шастун сохранял молчание, не понимая, что он должен отвечать на эту претензию. Да и вообще, Матвиенко ему кто, отец, что-ли?! Антон не обязан перед ним отчитываться, как пятилетний ребёнок после того, как наелся песка, и ему стало плохо, а потом за эту шалость он встанет в угол, в качестве наказания, затем запомнит это на всю жизнь, а через тридцать лет будет разбирать это у психолога, хотя сеанс начинался с вопроса: почему у меня нет второй половинки?! Лан, тут я, может быть, немножко загнула, но именно такие мысли посещали нашего многострадального писателя. -Антон, я терпеть не могу повторять свои вопросы, — сквозь зубы прошипел Серёжа, не моргая, — Но, раз уж ты у нас оглох, — -Серёж, не надо, — на грани слышимости прошептала Кузнецова, с жалостью смотря то на одного, то на другого. -Что не надо, Ир?! Он вчера чуть не выпилился у нас на глазах, а мне тут что-то не надо?! Нет уж, я добьюсь ответа от этого идиота! — юрист активно жестикулировал и кричал, переводя взгляд то на Иру, то на Шастуна, — Зачем и почему ты это сделал? — он медленно и чётко, с напускным спокойствием, проговаривал каждое слово. -Переборщил малёха. С кем не бывает? — откровенно насмехаясь, сказал Антон, с вызовом смотря на каждого из них. -Ах, переборщил, — Матвиенко, едва удерживая свой кулак подальше от лица писателя, начал кивать, поджав губы. -Серёжа, — страдальчески выдала телеведущая, закрывая лицо руками.       Серёжа резко скинул со стола кофеварку, которую ещё полгода назад забирал с мусорки под ядовитые смешки бабулек с лавочки, и она развалилась на несколько частей.       Снова стало тихо. Будто штиль после страшной морской бури. Были слышны только тихие всхлипывания Кузнецовой, у которой сдали нервы, и напряжённое дыхание юриста, прикрывшего глаза рукой, опираясь плечом о стену. И только один Антон оставался будто пустым. Без движения, без чувств, без жизни.       Солнце уже вступило в свои законные права, разогнав остатки тяжёлой ночи, стараясь принести вместо неё что-то тёплое и радостное. Спустя бесконечно долгие минуты Ира убрала руки от лица и надсадным голосом спросила: -Антош, пожалуйста, ответь, зачем ты это сделал? —       Неприятный ком, похожий на колючего ежа, застрял в горле писателя. Он вдруг вновь обрёл все эмоции, чувства и… жизнь, которые утратил в тот самый день, вместе с Димой. Где-то в сердце укололо, сначала совсем немного, а затем так, будто этот орган стремились расхуярить топором, но в последний момент почему-то передумали. -Я, — хрипло выдал писатель, глаза которого быстро наполнились солёной жидкостью, когда он взглянул на тех, кто сидел напротив него, — Мне, — Шастун закрыл рот руками, беспомощно метаясь глазами то туда, то сюда. -Господи, — прошептала телеведущая, вставая со стула, чтобы подойти к своему другу.       Антон скатился на пол, держась за сердце, которое, казалось, разрывалось изнутри. Из его глаз брызнули слёзы, принеся за собой неприятную пелену, мешавшую видеть ясно. Кузнецова подскочила к писателю и крепко обняла его, нежно поглаживая по спине. -Антошенька, пожалуйста, скажи, что тебя не устраивает в этой жизни. Я и Серёжа сделаем всё возможное, чтобы это исправить. Чтобы тебе помочь, — истерично шептала Ира со слезами на глазах, сводя брови к переносице. -С чего бы вам это делать? — с долей непонятной обиды прохрипел писатель, каждое слово которого влекло за собой новую волну непонятной боли. -Потому что мы твои друзья, — Матвиенко сел на пол рядом с ними, — Идиот, — он стиснул его в своих объятиях, утыкаясь куда-то в плечо.       Представьте перед собой огромную плотину, над которой много-много лет трудились, не покладая рук, рабочие. Представили? А теперь представьте, как она рушится от сильнейшего наводнения, которое не сумели предвидеть даже самые лучшие синоптики. Именно это происходило в душах троих друзей, которые сидели на грязном кухонном полу квартиры номер семь слева по лестничной клетке и плакали в крепких объятиях друг друга громко, надрывно, как в последний раз.

***

      Слушайте, а у вас бывало такое, что на протяжении целого месяца вы приходите на крышу многоэтажного здания и разводите там костёр, чтобы смотреть, как горят черновики вашей знаменитой литературной работы? У меня, конечно, такое «каждый день» происходит, но, опуская всякий юмор, Антону уже жечь нечего. Все бумажные рукописи закончились. Ну, почти, если тетрадки старого приятеля можно считать рукописями.       А вообще у писателя очень много черновиков не только на всяких бумажках. К примеру, есть несколько заметок на стенах, рабочем столе, в электронном блокноте, в переписке с Димой, на оконной раме парочка и ещё много где, на самом-то деле. И связано такое многообразие с тем, что Шастун не любил всякое, казавшееся большинству «нормальным». Каждый раз ему становилось тошно, когда кто-то из его коллег в литературном сообществе на очередном собрании писал заметки в миленький блокнотик, а не на пятке перманентным маркером.       Ой, а вы, кажется, ещё не знаете, что наш любимый Антошка состоит в воронежском литературном сообществе? Что ж, теперь вам это известно. Вообще, это — не самая интересная часть жизни писателя. Раз в месяц ему приходится приходить на записываемые на камеру собрания, чтобы обсудить какие-то насущные литературные вопросы и получить три копейки за своё присутствие. Можно сказать, что собрания из чего-то тайного, происходящего исключительно за закрытыми дверьми, превратились в странноватое, но относительно популярное шоу на «Youtube».       Однако мы отвлеклись. Последнее время писатель находится в скверном состоянии (думаю, вы заметили), из которого не может и не хочет вылезать. Но хотя бы немножко отвлечься от материального мира ему помогает огонь. Настоящий, а не вымышленный, который горит у кого-то в глазах или в душе. Он жжёт волосы, бумагу, снег, а ему всё мало. Создаётся такое впечатление, что даже когда Шастун сам себя сожжёт, — не угомонится.       Вот и сегодня, он сидит на крыше в лёгкой кофточке и спортивных штанах и смотрит на последний черновик, записанный на туалетной бумаге, догорающий в пламени февральского костра.       Знаете, в такие моменты иногда хочется, чтобы кто-то пришёл и утешил тебя. Ну, или хотя бы просто посидел рядом. Вот только Антону уже ничего не хочется. И даже мысли об Арсении ему не помогают, хотя в Новогоднюю ночь подействовали «на ура».       Что происходит? Хотел бы писатель знать ответ на этот будоражащий общественность вокруг него вопрос. Но в голову лезут мысли только одного толка, угадайте с трёх раз, какого. Шастуну постоянно кажется, что Дима зовёт его к себе. Хочет встретиться с давним другом, утянуть за собой в смертоносную пучину мыслей, а затем и под землю. Хотя, Антон уже и не против. А был ли он когда-нибудь против? -Был, — выдохнул писатель, а вокруг него образовался небольшой туман, — Но какая теперь разница, — он встал с места и затушил костёр.       Шастун медленно подошёл к краю крыши и безучастно посмотрел вниз. Там, где-то вдалеке, ходят люди, которые даже и не подозревают, что на них через пару секунд тощей лепёшкой свалится Антон. Или не свалится? Он уже готов сделать этот последний шаг, но быстро передумывает и разворачивается в сторону лестницы, ведущей прочь с крыши. -Не сегодня, — тяжело вздохнул писатель, растворяясь в относительном тепле, по сравнению с улицей, подъезда.

***

      Антон никогда не хотел отправиться к Диме раньше срока. Ну, почти. Но именно сегодня, провалившись в пучину собственных мыслей сильнее обычного, он понял, почему друг так стремился отойти в мир иной. Самый злейший враг твой — ты сам. Эту фразу писатель слишком хорошо осознал буквально пару часов назад. Иногда приходится бороться с собственным сознанием, с самим собой, чтобы выжить. И самоубийство далеко не всегда является ключом к спасению или самим спасением. Что спасение для одного — мучение для другого. Помните об этом, когда захотите лишить себя жизни. Это неплохо так отрезвляет, скажу я вам.       Так и «отрезвился» писатель, когда увидел, что ему звонит Ира. -Алло? — дрожащим голосом спросил Шастун, смотря вниз; с высоты пятого этажа люди на узких улочках кажутся ещё меньше. -Шаст, ты куда делся? Мы с Серым жрать хотим, да и твой Арсений уже весь испереживался. Быстро домой, — строгим тоном сказала телеведущая. -Хорошо, минуту, — легко согласился Антон, бросая трубку.       Звенящая тишина первого марта ударила по ушам и сознанию, заставляя почувствовать себя живым. Писатель аж закашлялся от того, насколько резко он вдохнул воздух в свои лёгкие. Он здесь, его мозг не остыл, в жилах течёт кровь. И осознание этого вселило в Шастуна какую-то неистовую радость. Он кричал нечленораздельные звуки, прыгал на месте и смеялся как младенец, ведь только сейчас, спустя мучительные два месяца, Антон вновь почувствовал себя живым. И, сбегая с крыши собственного дома, писатель только убедился в силе этого чувства. Знаете, очень полезно думать о других в те моменты, когда хочется думать только о себе.