Храбрая портняжка

       — Это откуда? — спросил Генрих таким злым напряжённым голосом, что Людо только безнадёжно вздохнул: пожалел рубашку, называется. Снял, чтобы мазью не заляпать.        — А, — отозвался он, с досадой разглядывая синяки по всему телу, — дурацкая история. — Бран хорошо поработал: синяки не болели, только желтели, местами уходя в прозелень, и вообще выглядели так, будто им уже пара недель как минимум. Горела бы обычная свечка вместо зачарованной лампы, его не в меру заботливый покровитель половины бы просто не увидел. — Подрались с Рамоном.        — С Рамоном? — Генрих явно был сбит с толку. Наверняка вообразил, будто кто-то из его людей посмел поднять руку на фаворита его милости, а оказалось, что высокомерный засранец Эспада тоже не дурак помахать кулаками. — Выясняли, кто будет сверху, что ли? — с неловким смешком спросил он.       Всё же к отношениям между мужчинами пограничный сеньор так и не привык, даром что родной дядя уже почти двадцать лет спал с целителем, а родной брат продолжал время от времени подкатывать к Меллеру — к неизменному негодованию владетельницы Вязов, а ещё собственной жены и фаворитки. Вернее, уточнил про себя Людо, Генрих так и не привык считать подобные отношения чем-то таким же обыденным, как возможность нагнуть смазливую молодку над её корытом со стиркой. И того, что его фаворит сменял привлекательную молодую магессу на не менее привлекательного и молодого, но мага, он решительно не одобрял. А ещё, кажется, очень плохо представлял себе, чем именно могут заняться в одной постели двое мужчин, и непременно приписывал одному из них женскую роль.        — Кто будет сверху, мы решаем вполне мирно, — заверил Людо, решив не посвящать патрона в такие подробности. — А тут у меня неделя была… знаешь, как бывает? Вроде бы ничего серьёзного, а по мелочи без конца какая-нибудь ерунда случается. — Генрих покивал, подтверждая, что знает конечно, ещё как знает. — Я уж Веронику попросил проверить, не сглазил ли меня кто-то от всей души, от чистого сердца, так что и брошь не помогла, — продолжил Людо. — Нет, оказалось, что всё в порядке, просто звёзды так сошлись, что ли. И тут приходят их магичество не в духе и требуют, чтобы я прыгал перед ними на задних лапках. Я спросил Рамона, не охренел ли он, он на меня рявкнул, я ответил, а там… слово за слово, как обычно. Подрались, как два сопляка. Правда, — признал он, — потом полночи, как два сопляка же, лизались и тискались, потому что оба после драки успокоились.       Генрих коротко хохотнул, легко принимая объяснение. Наверное, себя с братьями вспомнил. Наверняка ведь дрались в детстве, хоть как гоняли их на дорожке и в зале, после чего вроде бы ни сил, ни пустой злости ни на что не должно оставаться.        — Ложись уже давай, — сказал Людо, кинув на постель старый шерстяной платок и с сожалением подумав, что простыня совсем свежая, два дня всего как постелена, а после лечения опять придётся её в стирку отдавать, потому что простым проветриванием от запаха серпентовской мази не избавишься. — Левая, да?       Генрих, покривившись, кивнул и лёг наконец, неловко поёрзав. Видимо, всё пытался найти положение, в котором нога бы ныла и тянула не так сильно. Каттен говорил, что паршивый был перелом, со смещением, с разрывами. В старости наверняка заставит ходить с тростью, как у сира Георга, если уже сейчас так болезненно реагирует на непогоду.        — Вот, кстати, ещё одна причина, почему я сплю с Рамоном, — сказал Людо, усаживаясь на край кровати и зачерпывая мази из банки тёмного стекла, как в день дуэли Ренаты с Вероникой. — Подраться с любовником — это не любовницу поколотить. И ни мне, ни Рамону не нужно пить довольно ядовитое зелье бесплодия.        — А по мне, так ещё парочка детей тебе бы точно не помешала, — возразил Генрих.       Людо только вздохнул.        — Текла Густава терпеть не может, — сказал он, — хотя мальчишка Каспару просто ученик, то есть её сыну вообще не соперник. А ты хочешь, чтобы я привёл сюда девицу, которая будет тихо, а то и не очень, ненавидеть Яна? А заодно и меня, потому что жениться на ней я не могу и наши дети будут ублюдками?       Про деревенских девок и вдовиц, с которыми, кроме детей и хозяйства, говорить не о чем, Людо в очередной раз промолчал. Потому что Генрих, с его-то самомнением, не принимал конечно на свой счёт это «не о чем говорить», зато совершенно искренне не понимал, за каким огром его фавориту нужна не просто баба в доме и постели, а кто-то более или менее равный по образованию и воспитанию. Или, если уж быть совсем честным, слегка (а то и не слегка) превосходящий, чтобы фавориту этому, сыну городского стражника, племяннику средней руки кондитера, было за кем тянуться.        — И всё равно ты по ней скучаешь.       Вопроса в голосе Генриха не слышалось, и Людо подтвердил:        — Скучаю. Всё-таки мы с детства знакомы, и очень близко. Столько вместе было пережито, от тайных походов в заброшенный сад до кухонных экспериментов…        — Погоди, — озадаченно перебил Генрих и даже на локте приподнялся, перестав возиться. — Ты о ком сейчас?        — Об Илоне, конечно.        — Я вообще-то думал про Веронику.       Людо вздохнул. Вероника была… сложно с нею было, одним словом. Сложнее, чем с Илоной, хотя казалось бы, куда уж сложнее.        — Я по ней не скучаю, — сказал он. — Мы видимся чуть ли не чаще, чем прошлой зимой, потому что она предложила Каспару составить охранные рунные цепочки и для дома, и для винокурни, и для кладовой, да не на дощечках, а на каменных пластинах.        — А Меллеры? — удивился Генрих. — Она же на Гилберта работает.        — А Меллеры с интересом ждут, что из этого получится, — объяснил Людо. Мазь на пальцах немного согрелась, и он для начала легко, без нажима, провёл рукой по голени Генриха, ровным слоем размазывая жирную пахучую массу. — Чтобы потом купить уже готовенькое, испробованное на наших помещениях, так что Вероника без конца уточняет размеры помещений и подбирает материалы для табличек: простой гранит, яшма, агат… — Он вспомнил серые с голубым слоистые каменные пластинки, на которых чёрные рунные цепочки смотрелись странным, но по-своему красивым узором, и спросил: — Кстати, ты позволишь выложить руны серебром? Серебро нам с Каспаром не по сословию, конечно, но оно лучше всего зачаровывается. Можно покрыть его цветным лаком, чтобы меньше глаза мозолило. Вероника сказала, что чарам лак не помешает.        — Руны — это закорючки вроде тех, которые внук столяра для неё вырезал на досках? — заинтересовался Генрих. Кажется, он даже отвлёкся от боли в ноге, которую Людо понемногу начинал не просто растирать, а разминать, пытаясь угадать, где под старым шрамом гнездится главный источник очередных Генриховых страданий. — От которых в кладовых холодно и жучки в крупе дохнут? Если у вас получится, надо будет для наших кладовок тоже на камне вырезать. Камень, он же надёжнее дерева. Так что делайте серебряные. Если кто хоть слово вякнет, так и говори, что пробуете у себя, перед тем как в замке такие же повесят.        — Спасибо, так и буду говорить, — усмехнулся Людо, представив себе очень недовольную морду того же Брауна. Представилось очень живо, потому что тот как раз на днях приезжал попросить фунт-другой закваски: у него как-то подозрительно скисла разом вся, сколько было. Людо посоветовал ему, если такое повторится, обращаться не к отцу Вернону, а к Лоренцо Стреге, хотя про себя подумал, что просто-напросто большую уборку в пекарне следовало бы делать чаще, чем раз в год. Браун, правда, на совет пригласить злого тёмного колдуна ожидаемо возмутился, что вот уж тогда-то не только закваска скиснет, но и мука заплесневеет, и масло прогоркнет. Ну… хочет человек бесплатно кормить жреца Сот — его дело. Хотя малефик наверняка бы взял дешевле.       И Девятеро знают, как вильнули мысли Генриха (про кладовки, что ли, заговорили, а они в подземельях), потому что он вдруг спросил:        — Что тебе подружка твоя пишет? Приехать не собирается? Или боится, что матушка с Амелией её посадят-таки на недельку в темницу?        — Хочет приехать где-нибудь к Высокому солнцу, когда уже и дороги полностью просохнут, и поспевать хоть что-то начнёт. Та же жимолость у сиры Аларики.        — У нас так и не прижилась, — сказал Генрих с сожалением. Он честно пытался расслабиться, но Людо, видимо, то и дело нажимал на особенно больные места, и тогда Генрих вздрагивал всем телом. Зря его вообще самого понесло в такую погоду вассалов проведывать. Мог бы бы брата одного отправить, а не мокнуть с ним вместе под то ли мокрым снегом, то ли мелким ледяным дождём. Вслух Людо этого говорить, понятно, не стал: это Каттену или Брану такое с рук сойдёт, целителям, а ему всё-таки не стоило забывать, кто он и кто его покровитель. Не кондитеру указывать почти уже барону, что тому делать в собственном владении. — Хоть вроде сама Аларика приезжала, — продолжил после короткого болезненного шипения Генрих, — возилась, возилась с кустиками, а всё равно зачахла её жимолость. Место чем-то не подошло, видно. Кстати, надо будет у гномов узнать, за сколько они возьмутся вязовскую теплицу разобрать, перевезти и установить заново. Меллер её отдаёт даже не в счёт десятины, а так, но за перевозку самим платить придётся. — Он тяжко вздохнул, наверняка прикидывая, как будет выцарапывать эти деньги из тощего пущинского кошелька. — Может, предложить Меллеру, чтобы с гномами расплатился сам, а эти деньги пусть вычтет из десятины?        — Так, наверное, проще, — согласился Людо. Правда, подумал, что в таком случае как бы десятина в минус не ушла. — А Рденрант тебе зачем? Сира Амелия хочет всё-таки корсет? Обычный домашний, без жёстких планок и без кружев?        — Наверное, — Генрих опять дёрнулся и зашипел, но опять попытался расслабить болезненно напряжённые мышцы. — Луиза же заставила девчонок сшить ей два простых полотняных. Перевели с атласного как сумели и сшили как получилось, а тот атласный она на выход бережёт. Говорит, так теплее и спина меньше устаёт. В общем, напиши сударыне Рденрант-Сторк, что может приехать на тех же условиях. Мы с Крисом и сами бы… — он вдруг зевнул, не договорив. Вернее, пробурчал сквозь зевок: — Чем мы хуже вязовского маршала? — Наверное, не так сир Эммет, как Рамон без конца мозолил ему глаза своими нарядами, потому что Генрих ещё и прибавил: — И в карты она неплохо играет, хоть по ней и правда сразу видно, хорошие карты пришли или так себе. Что пишет-то вообще?        — Просит узнать заранее, отпустит ли старицкая сеньора Стефу опять с нею поработать. Кстати, не поговоришь сам? Тебе сира Фредерика точно отказать не посмеет.       «Правда, — подумал Людо, — сира Фредерика наверняка сама девчонку за руку притащит к мастерице из столицы графства. В надежде, что та ещё чему-нибудь научит её личную портниху. Вот только Стефа вряд ли особо делится «городскими» секретами. Глазками хлоп-хлоп: «Да я не знаю, вашмилсть, само как-то выходит». А может, — поразмыслив, решил он, — ничему, кроме бельевых швов, Рденрант её и не учила». Сам он, к примеру, убив неделю на свежую закваску, легко продал излишки и Брауну, и конкурентам из Вязов, но даже своим ученикам не объяснял, как именно она ставится. Рассказал только Яну и только взяв с него слово, что будет отдавать матери и сёстрам готовую, но рецептом делиться не станет.        — Я бы поговорил, — Генрих опять зевнул, — но ведь наверняка забуду. Ты лучше сам скажи девчонке, когда увидишь, что я велел сире Фредерике отпустить её к городской портнихе, если та снова приедет.        — Ещё бы мне об этом как-то не забыть, — проворчал Людо. Мазь уже полностью впиталась, он обмотал ногу платком, а платок заколол булавками, чтобы не разматывался. — Кажется, я становлюсь твоим личным лекарем, — хмыкнул он. — Спина, нога, что следующее?        — А мазь та же самая, что в прошлый раз?        — Наверное. Воняет по крайней мере так же.        — Зато и помогать должна так же, как тогда.       Кажется, массаж вместе с разогревающей мазью помог почти сразу, потому что Генрих, зевая совсем уж неудержимо, подвинулся к стене и заснул раньше, чем Людо помыл руки, надел рубашку обратно и полез под одеяло. Лампу он погасил, оставив только подаренный Вероникой ночник. Ночник мягко сиял звёздной россыпью огней по граням хрусталя, и смотреть на него было гораздо приятнее, чем в окно, потому что в окне дневная невнятная морось сменилась настоящим снегом, и снег этот опять заметал проталины, налипал мелкими комками на стёкла, повисал клочьями на ветках. Словно мало за зиму надоел.

***

      Летел мокрый снег, засыпая последствия недолгого, ненадёжного тепла, сдвигая не особенно раннюю весну ещё на неделю-другую. По всей Волчьей Пуще гасли в окнах последние огни. Гаррет Сторк дописал абзац, присыпал страницу песком, аккуратно прикрыл чернильницу и убрал порядком уже сточенное гусиное перо в стаканчик — наливное, которое оставила ему Линда, он берёг для официальных записей. К колдовской лампе он за зиму привык, так что уже без опаски коснулся матового стеклянного цветка и буркнул «умбра». Два цветка из пяти светили еле-еле, третий тускнел на глазах, и надо было переступить через себя и попросить кого-нибудь из чародеев заколдовать светильник снова. А Линда, наверное, при свечах читает в постели, сколько бы родители ни ругали её за то, что не бережёт зрение. Хотя час уже поздний. Может быть, спит она давно, обнимая ленивую старую кошку, раз уж мужа раньше лета не увидит.

***

      Катриона натянула одеяло повыше. Вроде бы и солнце днём светило всерьёз, и небо набрало глубину и цвет, но почему-то ночи казались холоднее, чем зимой. Может быть, топить стали уже не по-зимнему, а может быть, просто зябко было одной. Хоть правда бери к себе в постель остроухого музыканта. Просто как кота, не ради иных его, не музыкальных талантов. Можно было, конечно, и консорта позвать, но за ужином тот опять болтал с сиром Кристианом, приехавшим навестить фаворитку и сына, и сира Клементина опять дулась на покровителя, который уделял ей куда меньше внимания, чем толстому хитрому крысу. Сама Катриона, положа руку на сердце, недалеко от гувернантки ушла, хотя пора, давно уже пора было привыкнуть к тому, что консорт не желает и вообще не считает нужным хранить ей верность. Она в который раз позавидовала сире Веронике: той будто бы вообще не было дела до того, с кем, когда и о чём разговаривает младший Меллер. И к тому, что Росс теперь спит с Рамоном Эспадой, она отнеслась с полнейшим равнодушием. Как и к помолвке сиры Лилии с сиром Рихардом. То ли и правда для неё ревность — просто «слово в словаре», как сказал Рамон. То ли, подумалось вдруг, она так боится привязаться к кому-то, что сама отгораживается от тех, кому небезразлична. Так что стоит ли завидовать?

***

      Вероника закончила выписывать рунную цепочку, отошла на пару шагов от стола и полюбовалась каменной пластинкой размерами чуть больше тетрадного листа. Камень был полупрозрачным, и красные росчерки туши лежали на его поверхности, словно осенние листья на зеленоватой воде. Ещё вырезать руны по этим намёткам, залить их серебром, и табличка вполне заменит картину на стене. Пользы от неё уж точно будет больше.       Вообще-то, пора было ложиться. Часа три уже, как пора, но очень не хотелось прерываться — тонкая кисточка так и порхала в руке сама собой, набирая ровно столько цветной туши, сколько требовалось на каждый знак, и рука не дрогнула ни разу. Такое состояние находит не каждый день, и непростительной глупостью было бы изменить ему со сном.

***

      Рихарду снилась сира Лилия. Она неторопливо расхаживала по новенькой каменной стене, перекрывшей выход из лощины, поглядывала то на строящуюся крепость, то на луг снаружи, за стеной, и на ходу что-то отмечала в толстенной тетради. Ветер трепал её чёрные волосы, солнце сияло на украшениях, и в лёгком светлом платье не была она больше никакой госпожой Ночью.