О пьющих, гулящих и тех, которым на тебя наплевать

      Чонгук приходит поздно ночью. Или рано утром. Чонгук отвергает доктрину времени, когда напивается в хлам. От него несет чем-то невообразимо отвратительным, слитой воедино какофонией запахов водки, дешевого портвейна, вишневой газировки, плохого коньяка и пива. Скорее всего, Чонгук подох где-то этим вечером, ибо нормальный человек не может выпить все это и остаться живым. Скорее всего, он уже мертв, но пришел сюда по привычке, как приходил обычно. Это не его дом, не его квартира. Но Тэхён не забирает у него ключи. Он сам не знает, почему. Он вспоминает про ключи только в эти моменты, когда альфа с грохотом распахивает дверь, запинается о порожек и пытается не повалиться мертвым грузом на пол. Когда парень ругается, стараясь закрыть входную дверь тихо, но выходит — как обычно — из рук вон плохо. Когда скидывает тяжелую джинсовую куртку на пол, и она валяется там до утра, пока тот же Чонгук не споткнется об нее, пытаясь найти ванную.       Квартира маленькая, однокомнатная и очень захламленная. Похожая на отцовский гараж. Чонгук идет медленно, пошатываясь, впечатавшись плечом в дверной косяк спальни. Двери здесь нет уже давно — Чонгук сам вынес ее когда-то. Альфа устало падает на кровать, не раздеваясь, уткнувшись всем лицом в подушку. Тэхёну кажется, что пролежи он так еще пару минут — точно помрет. Тэхён не спешит его переворачивать. — Проваливай. Ленц бормочет что-то в подушку. — Проваливай, — повторяет омега, все так же лежа лицом к окну и щурясь под светом уличного фонаря. Он говорит это, и сам не верит, что Чонгук послушает. Он никогда его не слушает. — Тэтэ. — Альфа неуклюже переворачивается на спину. Снова воцаряется тишина. Омега поднимается с кровати и задергивает шторы плотнее. Тонкие дешевые шторы, через которые фонарь светит так же ярко. Тэхён курит прямо в спальне. Какая разница сейчас, когда квартира полностью успела пропахнуть Ленцем? — Тэтэ, — он растягивает гласные, надеясь, что имя подольше задержится у него на языке, — Тэтэ. — Заткнись. — Куришь? Это вредно. — Альфа изучает глазами потолок. Тот весь в паутинке мелких трещин и с лампочкой вместо люстры, — Не могу уснуть. У тебя потолок весь кружится.       Ким сидит на полу, скидывая пепел в полупустую кружку из-под кофе. В животе урчит и хочется блевать. В полутьме омега различает большие настенные часы. Половина четвертого. — Ненавижу, когда ты приходишь вот так. Когда ведешь себя, как скотина. Ты всегда ведешь себя, как скотина. Чонгук молчит. Тэхён поднимает с пола кружку и идет на кухню, по дороге ногой отшвырнув куртку альфы подальше к двери. Ставит на огонь железный чайник со свистелкой. Он никогда не думал купить себе новый, хороший и электрический, потому что чай из такого чайника кажется ему вкуснее. Парень садится на деревянный стул, поджимая к груди колени и начинает разгадывать забытый на столе кроссворд. Соседи сверху снова ругаются: через потолок слышны громкие голоса и глухой стук. Во дворе лает собака. Бездомная, брошенная кем-то. Тэхён никогда не понимал, как можно выкинуть животное. Раньше они мечтали о том, как заведут себе щенка. Хорошего щенка, вроде колли, и будут жить в большой квартире подальше отсюда. У них будет кофейный сервиз, как те, что продаются в симпатичных маленьких магазинчиках, и кондиционер для белья. Простыни будут пахнуть чем-то свежим, приятным, а в вазочке на кухне будут стоять ромашки.       Тэхён рисует ломанные линии на полях кроссворда. Чайник свистит, выпуская пар через узкий носик. Чонгук идет по коридору, стараясь не шататься. Он знает, как сильно это раздражает Кима. Всегда раздражало. Умывается в ванной, включив холодную воду. Пытается не смотреть на себя в зеркало, но глаза все-таки выхватываю кусок посеревшего худого лица. Губа разбита, а костяшки обоих рук чуть саднят. Альфа сидит на бортике ванны, полностью подставив голову под струю. Короткие волосы быстро намокают, и вода затекает в уши и за шиворот. Старый кафель обвалился в трех местах, и он давно обещал починить это. Это, дверь в спальню и полки на кухне. И всю эту сраную жизнь. — Фамилия первого канцлера объединенной Германии. — Омега грызет кончик карандаша, когда Чонгук переступает порог кухни. — Я не хотел приходить. — Четыре буквы. — Я не хотел опять тебе нервы трепать. — Вторая О. — Тэтэ. — Альфа делает неуверенный шаг вперед, и Ким крепче сжимает карандаш в руке. — Подойдешь ближе, и я воткну его тебе в глаз. — Не воткнешь, — альфа делает еще шаг, но такой же неуверенный. Он будто бы щупает почву под ногами. Боится, что линолеум сгниет, пол провалится, и он полетит вниз, сквозь этажи, — Тэтэ, я такой мудак. — Да. Мудак. И не подходи. Проваливай из моей квартиры. Я не собираюсь по новой выслушивать все это.       Вдалеке раздаются громовые раскаты. Грозу обещали только к утру, но она явно намерена начаться раньше. Ким старается не смотреть на альфу, но каждый новый его шаг отдается чем-то колющим под лопаткой. — Отдай мне карандаш. — Проваливай. — Мне некуда. — К себе проваливай. — Не хочу.       Когда Чонгук оказывается совсем рядом со столом, он уже не чувствует себя пьяным. Ему кажется, что он понимает все как нельзя ясно, трезво, правильно. Хотя правильно сейчас — совсем не то слово, которое может быть уместно. — Отойди, — Тэхён старается говорить спокойно, но голос еле заметно ломается на полуслове. — Коль. Гельмут Коль. — Проваливай! — Ким швыряет карандаш. Тонкий журнал с кроссвордами с шелестом летит на пол. Кружка отлетает к батарее и разбивается. Остатки кофе вперемешку с пеплом и сигаретным окурком разливаются по полу. Громко свистит чайник. На подоконник звонкой дробью обрушивается дождь. Омега кричит, сжимая ладонями виски и крепко зажмурив глаза. Почти впечатывает себя в кухонную стену. — Уйди, уйди, уйдиуйдиуйди… Чонгук растерянно смотрит на Кима, безвольно опустив руки вдоль туловища. Он боится его тронуть, боится сказать что-то, потому что где-то внутри полупьяного рассудка понимает — все это будет бесполезно. Небо озаряют вспышки молний. В окно пустой спальни сквозь дешевые шторки светит фонарь.