Красавица и Чудовище

      

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.       © Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла»

      Глаза искрились от предвкушения, в животе скручивался узел, глухая боль ожидания сжимала мышцы, заполняя каждую клетку тела вязким электричеством. Дрожь удовольствия пробежала от кончиков пальцев до позвоночника, скользнула ниже, превратившись в глухой жар, нетерпеливый, растянутый, мучительно-сладкий.       Перчатки, натянутые на пальцы, чуть поскрипывали от напряжения, когда она медленно сжала в руке скальпель, ощущая его вес, холодную гладкость металлического лезвия, блеснувшего в полумраке комнаты. Этот блеск — как вспышка молнии перед бурей, знак, что все начинается, что скоро всё вокруг наполнится её собственным, выстраданным искусством.       Она медленно наклонилась над девушкой, разглядывая её, наслаждаясь каждым изгибом лица, каждой деталью, впитывая этот образ, как коллекционер впитывает красоту редкого экспоната. Кожа бледная, почти фарфоровая, но ещё живая. Дыхание тяжёлое, обрывистое, страх сотрясал грудную клетку, как слишком громкая музыка рвёт тишину.       Серо-зелёные глаза — оттенок разбавленного мха, слишком светлые, слишком неправильные, но ничего, это поправимо. Между её губ красовался кляп, глушащий крик, заставляющий заменять его приглушённым, дрожащим мычанием, от которого внутри неё что-то перекатывалось, взрывалось, пульсировало.       Она прикоснулась к её щеке лезвием скальпеля, легко, чуть надавливая, не разрезая, а просто очерчивая контур, будто пробуя, ощущая под тонким слоем эпителия сгусток жизни, тёплой, податливой, подчинённой. Девушка дёрнулась, но её движения были бессильными, жалкими, ничтожными.       — Скоро ты всё поймёшь, — голос сорвался в хрип, как ржавый механизм, который слишком долго не использовали. — Ты нужна мне для чего-то важного.       Она отложила скальпель в сторону, теперь движения стали мягкими, почти ласковыми. Тряпка скользнула по шее девушки, скрывая хрупкую кожу, разглаживаясь пальцами, покрытыми латексом. Её тело должно было остаться совершенным, нетронутым, без единого изъяна.       Рядом, на металлическом подносе, лежала леска. Тонкая, как волос, прочная, как сталь. Почти невидимая. Почти идеальная. Она взяла её и медленно перекинула через шею девушки, мягко натягивая, словно подгоняя по размеру. Дёрганье, попытки вырваться, отчаянные, но такие предсказуемые, вызывали в ней едва сдерживаемое наслаждение, пульсирующее где-то в глубине живота, требующее выхода, жаждущее разрядки.       Леска впилась в кожу, давя, не оставляя следов, но гася пульс, гася сопротивление. Девушка хрипела, корчилась, судорожно хватала воздух сквозь кляп, но она продолжала натягивать, плавно, терпеливо, с профессиональной аккуратностью. Это было искусство. Это было утонченность. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и её тело будет идеальным.       Жертва ослабла.       Она расслабила хватку, леска соскользнула, дыхание девушки прорвалось наружу, как сорвавшаяся плотина. Её кожа оставалась целой, почти невредимой, разве что тонкий красноватый след тянулся по шее, похожий на лёгкий след от тугой цепочки. Это даже придавало шарм. Как украшение, сделанное специально для неё.       Она дотронулась до её щеки, пробежала пальцами по волосам, впитывая мягкость, ощущая тепло. Её грудь медленно поднималась и опускалась, она ещё дышала, но это не имело значения. Скоро всё станет так, как нужно.       Ещё несколько подобных жертв, и цель будет достигнута. Настоящая. Истинная. Единственная.       Пока же приходилось довольствоваться похожими.       Она сняла перчатку, откинула её в сторону, обнажая свои пальцы. Напряжение внутри стало невыносимым, огненным, требующим разрядки. Пуговица джинсов поддалась под грубым, нервным движением. Она запрокинула голову, тяжело дыша, вторая рука потянулась вниз, пальцы скользнули под ткань.       Хриплый, сдавленный стон вырвался из её горла.       Сначала она снимет напряжение.       А потом займётся искусством.

***

      Кларк рывком села на кровати, воздух прорвался в лёгкие с хрипом, раздирая горло, жгучий, обжигающий, будто её только что вытащили из воды, в которой она тонула, где всё было вязким, тяжёлым, давящим, бесконечно удушливым. Её тело было влажным, прилипшая футболка липла к коже, пальцы сжимали простыню так, что ткань едва не рвалась под её хваткой. Она не могла отпустить это, никогда не сможет.       Это вросло в её кости, в сознание, в каждую извилину её мозга, отравляя любые попытки вернуться к нормальной жизни. Это стало болью — не физической, нет, та давно ушла, зажила, исчезла вместе с синяками, порезами, ссадинами, которые она когда-то носила, как метки, как клеймо, как напоминание о том, кем она была.       Но психологическая боль осталась. Она не уходила, не давала забыть, впивалась в неё, оставляя кровоточащие раны там, где никто не мог их увидеть.       Ни один психиатр не сможет подобрать правильных слов, ни один метод терапии не вытравит этот яд, ни один чёртов приём у специалиста не приведёт её к исцелению. Она уже пыталась. Проклятые сеансы, вопросы, гипотезы, попытки убедить её в том, что правда — это выход. Что нужно было сказать. Описать. Назвать имя. Но она не смогла.       Она просто… не смогла. Потому что внутри неё что-то рвалось, трещало, выламывалось наружу, когда она вспоминала её. Когда в темноте своего сознания она снова и снова слышала этот голос.       Стокгольмский синдром.       Она знала, что психологи подозревали его. Изучала примеры, видела то, как жертвы вставали на сторону своих мучителей, как они заслоняли их от пуль, как мешали своему собственному спасению, как молчали. И она тоже молчала. Разум кричал, что она не такая. Что она сбежала, значит, она не могла быть одной из них. Но если это так… почему она не выдала её?       Почему та всё ещё где-то там, дышит, ходит по улицам, прячется в толпе? Почему она её не остановила?       Кларк сжала лицо ладонями, горячее дыхание обжигало кожу, её сердце колотилось в груди, гулко, неровно, словно кто-то выстукивал по её рёбрам несуществующий код Морзе. Она взяла телефон, экран вспыхнул резким, ярким светом, больно резанув по глазам.       4:23.       Она знала, что больше не уснёт.       Скользнув ногами по холодному полу, она поднялась, тяжесть тела казалась неестественной, будто кто-то положил ей на плечи камни, давя, вдавливая её в пол. На кухне было темно, только слабый свет уличных фонарей проникал сквозь окна, отбрасывая на стены тусклые, размытые тени. Здесь она могла быть одна. Здесь она могла хотя бы попытаться собрать себя воедино.       Она включила плиту, масло зашипело на сковороде, когда она бросила туда кусочки бекона, запах начал заполнять пространство, тёплый, пряный, настоящий. Нужно было найти что-то реальное. Зацепиться за что-то, что доказывало бы, что она ещё здесь, что это её квартира, её жизнь, её утро, что прошлое не может дотянуться до неё сквозь пространство и время, затянуть обратно в тот ужас.       Но она знала, что это ложь.       Кларк смотрела в огонь плиты, вспоминала книги, которые прочитала, лица психологов, их слова. Всё это не могло оправдать то, что делает монстр. Никакое детство, никакие травмы, никакая болезнь не могли оправдать смерть человека.       «Действительно так считаешь, Кларк?» Этот голос.       Хриплый, пропитанный тенью.       Что-то внутри неё сжалось, скрутилось в болезненный узел.       Ложь. Она врала самой себе. Она знала, что в какой-то момент… она её оправдала. Она приняла её. Она поверила.       Раньше её квартира в Дейле была похожа на логово безумца. Распечатки, книги, отчёты, статьи по криминальной психологии. Она пыталась понять. Не могла остановиться. Не могла принять тот факт, что дала ей уйти.       И теперь… она всё ещё где-то там.       Музыка из телефона врезалась в её сознание, громко, резко, прорвав тишину комнаты. Кларк дёрнулась, вырываясь из плена своих мыслей, схватила трубку, не раздумывая.       — Гриффин.       — Мисс Гриффин, простите за ранний звонок.       Голос безликий, холодный, механический, как у машины.       — Шеф Миллер ждёт вас. Когда сможете подъехать?       Кларк перевела взгляд на настенные часы. Почти шесть утра. Она потеряла ощущение времени.       — Уже выезжаю. Буду через час.       Звонок оборвался.       Она допила свой холодный кофе, сжимая чашку так, что её пальцы побелели.       Осталось четыре кружки.

***

      Дейл спал, окутанный густой предутренней дымкой, погружённый в вязкую, влажную тишину, которая растекалась по улицам, заполняла тёмные переулки, пряталась в тенях между домами. Воздух стоял неподвижно, как будто город затаил дыхание перед рассветом, когда редкие машины прорезали эту сонную неподвижность глухим рёвом двигателей. Тёмное небо уже начинало растворяться, пронизанное первыми, едва различимыми бликами света, но ещё не готовое сдаться дневному теплу.       Кларк сжимала руль так, что побелели костяшки пальцев, её старая красная «Тойота» плавно скользила по пустым улицам, погружённая в ритм тихой музыки, доносившейся из динамиков. Это был её момент. Тот короткий промежуток времени, когда город принадлежал только ей, когда дороги были пустыми, и никто не мог выдернуть её из мыслей, из этой иллюзии спокойствия.       Даже ублюдки, подрезающие её днём, торопливые офисные крысы, которые неслись на своих дорогих машинах, рассекая полосы, врезаясь в пространство, будто хотели разорвать само время, — сейчас их не было. Только она, тишина и её собственные мысли, которые, как тёмная вода, поднимались со дна сознания, обволакивали её, затягивали, увлекали в свой глубинный, болезненный ритм.       Шоссе 1-95 вытянулось перед ней, бесконечно длинное, чёрное, как старая киноплёнка, где белые полосы на асфальте мелькали, будто рваные кадры. Она прибавила газу, и машина откликнулась мягким, приятным ускорением, двигатель заурчал глубже, тише, мощнее. Скорость.       Единственная вещь, которая ещё могла подарить ей хоть какое-то ощущение контроля. Единственная, которая заглушала внутренний шум, ту боль, которая не уходила, как застрявший осколок в плоти, который уже прирос, стал частью её существа.       Голоса ведущих на радио смешались в единый гул, болтовня о дождях, о кофе, о погоде, но потом — всплеск, короткий удар нот, и вот уже мелодия обволакивает её со всех сторон, наполняет воздух, проникает в кожу, врезается в нервные окончания, холодным электрическим разрядом пробегает по позвоночнику.       I Don’t Want to Set the World on Fire.       Сердце пропустило удар.       Её дыхание застыло в груди, слишком резкий, слишком болезненный откат назад, в другое время, в другое место. Пальцы сильнее вжались в руль, нога машинально вдавила педаль газа, и улицы замелькали быстрее, сливаясь в сплошную, размытую полосу света и теней.       Она избегала этой песни. Все эти годы. Она не позволяла себе слушать её, не позволяла себе вспоминать, не позволяла себе чувствовать то, что поднималось теперь, словно отравленные испарения из расколотой почвы.       Глупо. Жалко. Иронично.       Конечно, именно сегодня. Конечно, именно после этого сна. После тех рук, сжимающих её горло, после этого голоса, который продолжал шептать ей в сознании, даже когда она проснулась.       Её губы разомкнулись, но звука не было, только глухой, сбивчивый вдох. Как долго она не дышала? Двадцать секунд? Дольше?       Она сорвала руку с руля, пальцы дрожали, когда нажали на кнопку, переключая радиостанцию. И снова голоса, спорящие о том, какая арахисовая паста лучше, снова эта идиотская, бессмысленная болтовня, но её тело всё ещё было напряжённым, а сердце всё ещё глухо стучало, будто заблудившийся в клетке зверь, пытающийся вырваться наружу.       «Это всего лишь песня. Просто песня. Ничего не значащая песня».       Но её мышцы всё ещё горели.              Медленный поворот руля, съезд на Фуллер-роуд, указатели на Квантико. Всё механически, привычно, но её мозг всё ещё застрял там, в том коротком мгновении, когда она услышала первые аккорды этой песни. Парковка почти пустая, редкие машины разбросаны по асфальту, утренний свет уже пробивается сквозь окна зданий, но ещё недостаточно сильный, чтобы разогнать тени.       Она вышла из машины, короткая прогулка к входу помогла окончательно прийти в себя, убрать лишнюю дрожь из пальцев. Она привычно махнула удостоверением, преодолела три лестничных пролёта — и вот уже стоит перед кабинетом шефа, глядя на бронзовую табличку: «Начальник отдела, шеф Ребекка Миллер».       Два чётких удара по двери, короткое, резкое «Войдите», и вот она уже проходит внутрь, усаживаясь в кресло напротив стола. Миллер даже не поднимает глаз, изучая раскрытые папки, свет падает на её тёмные волосы, оттеняя едва заметные серебристые пряди. Эффектная женщина, загорелая кожа, строгий взгляд, бордовая помада, безупречность во всём, даже в том, как она держит ручку в пальцах.       — Доброе утро, — Кларк кашлянула, наклоняя голову, ожидая, когда на неё наконец обратят внимание. — Вы хотели меня видеть?       Миллер подняла на неё взгляд, глаза — почти чёрные, бесстрастные. Она молча толкнула один из документов в её сторону.       Кларк подалась вперёд, взяла папку, её пальцы сразу наткнулись на фотографию.       Девушка на скамейке. Светлые волосы, ровные волны, идеально уложенные на одно плечо. Книга в руках. Лицо безучастное, будто она просто задумалась, читая. Но её кожа — мёртвая, холодная, неестественно гладкая.       Забальзамированная.       — Это Агата Дуглас, официантка из Чикаго, — голос Миллер был ровным, с лёгкими металлическими нотами. — Почти неделю назад её нашли мёртвой в Оз-парке. Как видишь, она будто читает книгу.       — Мёртвой? — вопрос вырвался прежде, чем она успела осознать его нелепость.       — Её забальзамировали, — Миллер спокойно закрыла папку, сцепляя пальцы в замок. — По словам судмедэксперта, к тому моменту, как её тело нашли, она была мертва от восьми до одиннадцати дней. Пропала примерно за неделю до этого. Это вторая жертва, которую забальзамировали и оставили в общественном месте. Это дело уже стало громким. Давление сверху — невообразимое. Чикагская полиция не справляется. Они запросили нашу помощь. Точнее, твою.       Кларк продолжала смотреть на фотографию.       Этот парк. Эта поза. Эта книга.       Что-то странно знакомое.       — Чикагское управление не в деле?       — У них другая задача. Аресты членов мафии. Им просто некогда.       Кларк сглотнула, медленно кивнула.       — Ты должна поехать туда.       Воздух в кабинете показался плотным, как будто стены стали ближе.       Чикаго.       Слово повисло в воздухе, пропитанное тяжестью воспоминаний, словно нечто материальное, заполняющее собой пространство, оседающее в лёгких, сдавливающее грудь. Оно звучало, как приговор, как удар молота, скрепляющий сделку, как эхо выстрела в закрытом помещении, которое не сразу затихает, а прокатывается по нервам долгим, тягучим, мучительным откликом.       Кларк провела ладонями по лицу, смазывая ощущение реальности, прогоняя мысли, но фотография, зажатая между пальцами, будто оживала. Слишком знакомая сцена, слишком выверенный штрих, слишком явный почерк. Словно копия чего-то, что она уже видела. Или, возможно, не просто видела — знала.       Миллер наблюдала за ней из-за стола, её тёмные глаза были пустыми, лишёнными эмоций, но в них читалась та безмолвная жёсткость, которая говорила о том, что решение уже принято. Нет смысла спорить, нет смысла пытаться отвертеться, нет смысла говорить «нет».       — Я хочу, чтобы ты завтра была там.       Голос Миллер был ровным, стальным, и от этого ещё более давящим.       — Им нужен профайлер, а ты — лучший вариант.       Кларк кивнула, медленно, механически, словно эта фраза не требовала ответа, как если бы её просто поставили перед фактом, который нужно принять. Её тело всё ещё казалось тяжёлым, внутри, в самом центре груди, что-то сжималось в узел, тугую спираль, которую невозможно было ослабить, только тянуть сильнее, пока не порвётся.       — А если я откажусь?       — Тогда твою кандидатуру утвердят без твоего согласия, — Миллер сцепила пальцы, её голос был ровным, безразличным, но с той лёгкой ноткой, которая говорила о том, что это даже не вопрос, не допущение, не вариант. Она была здесь просто как форма, не как человек. — Чикаго уже запросило твоё участие, и мы не можем отказать. У тебя есть выбор: поехать добровольно или в составе команды. Но поехать ты должна.       Кларк сжала зубы, почувствовала, как что-то внутри ломается, но даже это не было неожиданностью. Она знала, что всё идёт к этому, знала, что этот день настанет, знала, что она не сможет избежать возвращения туда, где всё началось.       — Ясно.       — Вот и хорошо, — Миллер кивнула, подвигая к ней ещё одну папку. — Это всё, что у нас есть на текущий момент. Прочти перед вылетом. Тебе понадобится каждая деталь.       Кларк взяла папку, её пальцы невольно сжались на обложке, даже не успев раскрыть её. Холодный пластик, шероховатая текстура бумаги, привычный запах свежей печати — всё это внезапно приобрело чуждую, почти враждебную ауру.       Миллер смотрела на неё, всё так же спокойно, изучающе, будто оценивая, насколько далеко можно зайти, насколько сильно можно её загнать в этот угол, насколько Кларк сможет выдержать.       — И, Кларк.       Она уже собиралась встать, но замерла, выжидая.       — Ты гражданский. Ты не агент, не оперативник, не следователь. Если у тебя появятся догадки — докладывай. Если найдёшь зацепку — передай её тем, кто должен этим заниматься. Ты уже знаешь, чем это может закончиться, если решишь идти туда одна.       Холод прошёл по позвоночнику, тяжёлый, липкий, как след от дыхания на коже.       Кларк не ответила. Она просто забрала папку, развернулась и вышла из кабинета, закрывая за собой дверь с глухим, резким щелчком.       В коридоре было пусто.              Воздух показался слишком плотным, слишком тяжёлым, будто стены давили, будто пространство сжималось, загоняя её в ловушку. Она сделала вдох, ещё один, но он не принес облегчения, не помог избавиться от чувства, что в её руках сейчас не просто папка с материалами дела, а нечто гораздо большее.       Она знала это чувство. Оно всегда появлялось перед чем-то, что не должно было происходить.       Её пальцы медленно раскрыли папку, взгляд скользнул по первым страницам — стандартные отчёты, фотографии, описания жертв, но всё это было фоном, лишь разогревом, чем-то, что готовит к главному удару.              Фотография.       Девушка на скамейке.       Бледное лицо, аккуратные тени на скулах, почти незаметный след от тонального крема на шее. Светлые волосы, уложенные в идеальную волну, лёгкая небрежность, тщательно рассчитанная.       Книга в руках.       Старая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами.       Чикаго ждал Кларк.       И она знала, что это будет худшее путешествие в её жизни.