Идеальный подарок

             Время совсем немного за полночь перевалило. Коконои идеально момент подгадал, чтобы из душа выйти. Зачесал мокрые волосы назад, позволяя каплям воды по спине и ногам стекать, плечи расправил и весь такой празднично-обнаженный в гостиную заходит, за спиной большую коробку пряча.              Сейшу ожидаемо свет везде потушил и у окна в ожидании стоял. Полуобнаженный. На столе белые пионы, чей сладкий аромат распространился по комнате, освещенной лишь огнями ночного Токио.              Все почти идеально. Лишь единой детали не хватало.              Хаджиме протягивает мужу коробку с пышным бантом. Улыбается.       — Это я должен дарить подарки, — вполне ожидаемый ответ, но послушно принимает коробку. Не сводя с Коко внимательного взгляда, отбрасывает крышку.              Бархатные черные стилеты. Коко не изменяет себе, скользит языком меж усмехающихся губ.              — Считай, что это подарок, который я сделал сам себе, — он поддевает средним пальцем тонкую серебряную цепочку, что заменяет ремешок и протягивает Сейшу. — Надень их.              — Сейчас? — в чайных глазах легкое непонимание, что натыкается на уверенность в черных.              — Да, — почти стон, не терпящий отказ.              Приходится подчиниться, все равно обещал себе в этот день беспрекословно Коконои слушать, вот и принимает из его рук дизайнерские туфли. Даже знать не хочется, сколько они стоят, Хаджиме всегда на мужа много тратил. Всегда лучшее выбирал. Гладкий бархат слишком уж напоминает обратную сторону их новых кожаных наручников — Сейшу уверен, что это не просто совпадение, и выжидающе на Хаджиме смотрит, наклоняется, чтобы обувь на пол поставить. И выравнивает спину, за плечи Коко держится, чтобы вдруг равновесие не потерять. Каблук слишком высокий, и стопа выгибается сильнее обычного, неудобно уже сейчас.              Зато у Коконои взгляд горит, плывет даже. И его самого ведет. От образовавшейся разницы в росте, что теперь придется на носочки подниматься, чтобы до желанных губ дотянуться. От вида неестественного изгиба и тонких щиколоток. Идеальный подарок, осталось лишь цепочку застегнуть, повесив совсем крошечные замочки, что остались лежать в коробке. Столь незаметный символ полной принадлежности.              И Хаджиме на колени опускается, ведет руками по тонкому шелку широких штанов, смотрит снизу вверх, но по-прежнему немного свысока. И поочередно защелкивает замки, надевает себе на шею серебряную нить с ключом. Без его помощи Сейшу не сможет туфли снять, и плевать, что цепь порвать проще простого. Его мальчик послушный, любое желание исполнит. Особенно сегодня, смотрит выжидающе, пока Коко поднимается, поддевает седую выбеленную прядь, на палец накручивает и совсем тихо выдыхает:              — Ты ведь определенно что-то еще задумал, — так удивительно хорошо знает каждый оттенок улыбки Хаджиме.              И Коко подходит к нему вплотную, сокращая последний шаг расстояния, ведет пальцем по груди, поддевает ногтем серебряное кольцо на соске, тянет несильно и шепчет, губами к шее прижимаясь:              — Возьми меня прямо у этого окна.              И улыбается довольно, ждет, когда до Сейшу осознание сказанного дойдет. После в один момент оказывается прижат спиной к окну и втянут в поцелуй. Глубокий, медленный, Инуи склоняется к мужу, толкается языком меж приоткрытых губ, давит кончиком на чуть заостренные клыки, давит на язык, что даже сейчас от него убежать пытается. Снова играется, дразнит. И стонет глухо, когда стук каблуков слышится, а чужое колено меж бедер толкается, на стремительно твердеющий член давит. За столько лет Сейшу идеально все его слабости выучил и пользуется этим сейчас, сжимает узкую талию, царапает короткими ногтями выпирающие ребра, кусает за нижнюю губу. И отстраняется.              У Коко взгляд окончательно поплыл, расфокусированный, поддернутый туманом наслаждения. Он плавится в руках мужа, ближе льнет, пытается вновь до манящих губ дотянуться, но лишь по подбородку мажет. Сам себе препятствие создал и теперь стонет нетерпеливо, ерзает на бедре Сейшу. И почти падает, когда он отступает на пару шагов, лишь немного за плечи придерживая. Улыбаясь столь нуждающемуся Хаджиме. Он редко таким бывает, лишь когда устает очень. Большим боссом быть или просто дразнить Сейшу, порой до белого каления доводя, когда в голове лишь одно желание остается — поскорее кончить, желательно при этом схватив за горло ухмыляющегося Коко.              Сейчас его лишь заласкать до потери сознания хотелось. Едва ощутимо водить по груди мозолистыми пальцами и поцелуями осыпать, выводя губами сложные спирали на золотистой коже. Полностью шею зацеловать, языком по ключицам пройтись, накрыть губами затвердевшие соски, несильно за колечки пирсинга оттянуть, срывая с покрасневших губ более громкие стоны.              И еще один стон неожиданности, когда за одно движение Коконои оказывается прижат щекой и грудью к оконному стеклу, что запотевает сразу же от его горячего дыхания. И Хаджиме выгибается в ожидании, трется голыми ягодицами о бедра Сейшу, пытается на носочки подняться, чтобы до его стояка дотянуться.              — Настолько сильно хочешь меня внутри себя почувствовать? — у него голос непривычно хриплый, а руки на поясницу сильнее давят, вынуждая сильнее прогнуться.              Коко сейчас лишь стонать может. Ощущает себя жалкой возбужденной кучкой оголенных нервов. Он уже в душе возбудился, растягивая себя, представляя Инупи в новых туфлях и в себе. Но никакие фантазии не могли передать того, что сейчас происходило. Всех этих поцелуев, что по спине блуждали, мелкими касаниями вдоль позвоночника обратно к плечам поднимались. И с ума постепенно сводили первыми укусами на плечах, что утром непременно ныть будут и так правильно на коже смотреться, что порой хочется, чтобы Сейшу до крови прокусил, оставляя глубокие шрамы.              Но он осторожничает всегда, лишь немного кожу втягивает, посасывает и непременно кончиком языка ласкает. Заставляет тихо стонать и назад толкаться в желании хоть какого-то контакта. Даже впивающихся в бедра пальцев достаточно.              Только Коконои солгал, ведь ему все равно ужасно мало. Хочется эти пальцы в себе почувствовать, сжаться вокруг них и скулить в желании большего. В желании кончить лишь от ощущений внутри, а потом повторить это снова и снова, чтобы утром было сложно даже с кровати подняться и можно было с чистой совестью канючить и требовать завтрак в постель, поцелуи в постель и весь день в постели.              Но сперва у окна. Начать скулить после очередного укуса и извиваться в руках Инуи, который на месте его удержать пытался, бесконтрольно осыпая поцелуями и укусами, уже все плечи окрасив в лавандово-алый, точно под цвет его нового костюма. Пусть это будет их маленькой тайной на скором праздничном вечере.              Пусть Хаджиме, ощущая, как тонкий шелк раздражает изувеченную кожу, вспоминает эту ночь, когда Инуи неторопливо ласкал его, опускаясь на корточки позади. Немного неудобно на каблуках, но зато по комнате долгие стоны разлились от укусов на бедрах. И Сейшу почти не удивился тому, что Коко уже увлажнен и растянут. Этого стоило ожидать, раз он столь откровенно попросил наполнить себя.              Так пусть теперь наслаждается результатом своей просьбы, что почти приказом была, когда Сейшу обвел языком дрожащее колечко мышц. Такой нетерпеливый. Но придется терпеть и скулить от едва ощутимых прикосновений — он дразнить не хуже Коко умеет. Лишь только и самому терпеть не особо хочется, потому лижет, каждый раз усиливая нажим. Смешивает слюну с чертовой клубничной смазкой и до синяков бедра сжимает, в который раз обещая себе выбросить химозный лубрикант, когда Хаджиме на работу свалит.              И все равно, что он сразу же новый купит. Это их вечная война, за которую можно спокойно по ягодицам ударить, заставляя вскрикнуть, и сразу же погладить краснеющую кожу, наконец-то проникая языком внутрь. На этот раз заставляя Коко собственным стоном подавиться. Он почти дрожит, вокруг языка сжимается и дышит тяжело. Кажется, что-то сказать пытается. Кажется, Сейшу сейчас удивительно плевать, слишком уж он увлечен тем, чтобы сокращающиеся стенки начисто вылизать, ни капли ненавистной смазки не оставив.              Конечно же, у него ничего не получится, но зато Хаджиме дрожать начнет, стараясь сильнее насадиться на ласкающий язык, закатывая глаза и словно в бреду повторяя задыхающееся «Инупи-Нупи-Сейшу».              И казалось, что даже аромат пионов ярче стал, наполняя комнату тягучей сладостью, немного пряной и дождливой — ароматом томительного наслаждения, что настойчиво раздражал все рецепторы, кружил голову, лишал любых связных мыслей, оставляя по себе лишь желание большего. Чтобы быстрее, глубже и ноги держать перестали.              Чтобы наконец-то утолить желание близости, ухватиться за сильные плечи Инупи и на его член по самое основание опуститься, теряясь в ощущениях на высоте почти сорока этажей. Идеальная высота, чтобы забить на весь этот мир и отдаться мужчине, которого Хаджиме любит до безумия.              Который до безумия его доводит почти ленивыми движениями и, кажется, совершенно не собирается ускоряться, так еще и пошевелиться не дает, на месте удерживая почти стальной хваткой.              Толкается языком все глубже, буквально зарываясь лицом меж ягодиц Коко, стонет, лаская вибрацией его сфинктер, лишь изредка отстраняясь для несильных укусов за бедра и безуспешных попыток дыхание выровнять. На штанах уже мокрое пятно проявилось, собственное возбуждение болезненным было, но приходилось терпеть, ведь сегодня день Коконои и необходимо сполна его удовлетворить, желательно превратив в довольный и ужасно уставший комок, который так приятно обнимать.              Доводить Хаджиме до всхлипов тоже приятно. Вслушиваться в его дрожащий от возбуждения голос и сильнее языком на стенки давить, раскрывать его и дразнить, пока Коко лбом о стекло уперся, ночной Токио нечетким взглядом рассматривая. Опуская глаза на свой член, к которому за сегодня так никто и не прикоснулся. Капли смазки одна за другой вытекали с уретры и спадали на пол. Он особенно протяжно простонал в очередной попытке хоть что-то сказать.              — Блять, Нупи, — дрожащим голосом выстанывает, — я уже весь потек.              Но даже это не сработало. Сейшу лишь сильнее впился пальцами в его бедра, на месте удерживая и активнее языком внутрь толкаясь. Этого так отвратительно мало, что скулить хотелось, а вместе с тем и разрыдаться от того, насколько же, блять, приятно чувствовать в себе извивающийся язык, горячий и мокрый, что раздвигал тугие стенки, снова и снова проталкивая слюну глубже.              Коко явно не этого ожидал, когда просил, чтобы Инупи трахнул его. Надо было сразу уточнять, что членом, а не языком. В следующий раз он обязательно уточнит. А в этот будет до противного скрипа царапать оконное стекло и сильнее спину выгибать в попытке сильнее насадиться, словно Сейшу специально прятал от него несколько дюймов языка.              Прятал длинные мозолистые пальцы, что с первого же проникновения на простату надавили, срывая с губ Хаджиме хриплый стон. И теперь язык вместе с пальцами двигался, проникал глубже, когда те ножницами раздвигались, или дразняще по самому краю кружил, доводя до звезд перед глазами.              И теперь наконец-то можно было свободно подаваться бедрами назад, понемногу, ведь Сейшу все еще одной удерживал, шлепал по ягодицам время от времени, чтобы Коко не дергался сильно и терпеливо ждал, пока не пропадет синтетический привкус клубники.              Инуи лишь после этого поднимется, покрасневшими губами прикоснется к искусанной шее и заботливо уточнит, готов ли Хаджиме принять его. И Коко приходится снова на носочки подниматься, чтобы нетерпеливо потереться ягодицами о его возбуждение, выстанывая что-то нечленораздельное, отчасти напоминающее согласие, ведь давно уже готов, заждался весь и в нетерпении истекает. И в любой другой день Сейшу продолжил бы дразнить, требуя четко и предельно грязно озвучить желаемое.              Сегодня Коко достаточно было лишь выстонать его имя и вновь бедрами назад толкнуться, призывая ускориться и наконец-то приставить пульсирующую в не меньшем ожидании головку к хорошо разработанному отверстию. Хватило всего одного плавного движения, чтобы полностью внутрь погрузиться и замереть сразу же, прикрывая глаза и дожидаясь, когда поутихнет первая волна наслаждения, чтобы сразу же не кончить от горячей узости и высокого стона Хаджиме.              И череды новых, что бесконтрольно срывались с губ Коко, мешая даже дышать. Но кому это дыхание вообще нужно, когда его Инупи с первых же толчков нужный угол нашел, столь правильный и желанный, что приходится снова запотевшее стекло царапать и голос срывать, без конца любимое имя повторяя.              Хотелось всерьез остаться в этом моменте на ближайшую вечность. Неуверенно стоять на подгибающихся ногах, над всем Токио возвышаясь, и стонать протяжно от распирающих ощущений, что с каждым толчком импульсы наслаждения до самых кончиков волос посылали. Его мальчик умел трахать без преувеличения идеально.              Даже когда в попытках собственные стоны сдержать вновь начинал кусать за плечи, отчасти отрезвляя ноющей болью. Отчасти лишь сильнее голову кружил и паркет из-под ног выбивал, заставляя оступаться снова и снова, придерживая за бедра и вместе с тем на себя насаживая, полностью управляя скоростью и глубиной проникновений. Тем самым позволяя Хаджиме не думать ни о чем и просто наслаждаться.              Он лишь об одном жалел, что нельзя в любимые губы впиться, одновременно лаская и кусая, разделяя на двоих крошечные глотки воздуха и сцеловывая тихие стоны. Но приходилось стекло целовать, оставляя мокрые разводы и вглядываясь в нечеткий силуэт Сейшу. Даже удалось румянец на его щеках рассмотреть. Или же это просто возбужденная фантазия Коко и далекий свет телевышки — в темноте не разобрать. Но одинаково красиво.              И одинаково хорошо, когда Инуи замедляется немного и дышит шумно, снова стараясь предотвратить преждевременный оргазм. Потому толкается осторожнее, почти полностью покидает тело Хаджиме и вновь растягивает. Настолько медленно, что скулить хочется, а скрип ногтей по стеклу все настойчивее пробирается в сознание, вынуждая зубы сцепить и теперь уже гораздо жестче толкнуться, снова темп наращивая.              Толчок за толчком, выбивая весь воздух из легких, оставляя почти без сил. Хаджиме на ногах стоял лишь благодаря рукам Сейшу, что теперь обвивали поперек груди, не давали упасть и с сосками играли, выкручивая и дергая в такт движениям бедер. Так невообразимо хорошо, что фантомные звезды перед глазами понемногу взрываться начали, скапливаясь яркими вспышками где-то внизу живота.              Ему совсем немного осталось. Каких-то два-три укуса, протяжное «сильнее», за которое запнулся несколько раз, по слогам выдыхая. Снова рвано выстанывая вожделенное имя, упираясь предплечьями в окно, чтобы головой о стекло не биться от послушно огрубевших толчков, что постепенно до разрядки довели. И мир окончательно взорвался и поплыл мутными красками, стекая белесыми каплями по стеклу. Продолжая тихо скулить от непрекращающихся толчков, что одновременно наслаждение продлевали и раздражали сверхчувствительные стенки, отдаваясь мелкой болью.              Отдаваясь все более громкими стонами, когда возбуждение по новой накатывать начало, пусть теперь и смешанное с усталостью и толикой боли. Коко теперь буквально висел на руках Сейшу, не в силах пошевелиться. Мог лишь стонать и хрипло по имени звать, дожидаясь, когда ему наконец-то передохнуть дадут.              Инуи его осторожно на руки поднимет, тихо выматерится из-за ужасно неудобных туфель и к столу отнесет, укладывая около цветов. Такого красивого, тяжело дышащего и улыбающегося. И Коко слабо потянул руки навстречу в желании наконец-то в поцелуе слиться, невероятно ленивом и медлительном, словно они только проснулись и приветственно столкнулись языками, сплетаясь сонными змеями. Отвлекая, чтобы неторопливо толкнуться обратно в размякшее тело. И Сейшу улыбается непривычно хищно:              — С днем рождения, Хаджи, — почти ласково, в отличие от толчков, что вновь мешали связно думать.              А думать, впрочем, и не нужно было. Лишь ощущениям отдаться, крепко за плечи обняв, чтобы как можно ближе к Инупи быть, чувствовать его каждой клеточной перевозбужденного тела, снова и снова припухшие губы своими накрывать. Поцелуи такие же рваные, как и толчки. Короткие, резкие, доводящие до обрывистых криков, ведь удовольствие по-прежнему с легкой болью смешано.              Но потому лишь острее ощущается, ведь каждый толчок к той самой дрожащей грани подводит, когда теряются границы собственного тела, а реальными остаются лишь прикосновения взмокших рук, аромат пионов, смазанные поцелуи и редкий стук каблуков, что становится все чаще.              Сейшу сдерживаться все сложнее от вида полностью разомлевшего Коко под ним, от его охрипшего, но все такого же прекрасного голоса. От расползающихся по телу вспышек удовольствия, когда Хаджиме судорожно сжимается вокруг его члена, плечи царапает и куда-то в шею выстанывает, что он уже близко.              Инуи тоже давно уже на грани, зарывается носом в черные волосы, что ожидаемо его шампунем пахнут, подхватывает Коко под колено, забрасывая одну ногу себе на поясницу, чтобы глубже проникать, теперь точно по самое основание вбиваясь. Вслушиваясь в протяжные стоны, что вот-вот в рыдания превратятся от чересчур интенсивной стимуляции, когда внутри уже все горит, а член меж телами зажат.              Так удивительно правильно, что Коко снова оргазм накрывает, с новой силой по всем нервным окончаниям бьет, вынуждая бесконтрольно по столу метаться, окончательно связь с реальностью потеряв. Она глубокой пульсацией возвращается, тяжелым дыханием и отчетливым осознанием, как внутри горячее семя разливается.              Один короткий поцелуй в истерзанную шею, и Сейшу устало на пол опускается, положив голову на стол около все еще дрожащего Коко, с тихим стоном вытягивает ноги и только теперь в полной мере осознает, насколько же сильно они болят из-за чертовых туфель.              — Когда ты с меня их снимешь? — почти умоляюще. Тело до сих пор мелко бьют послеоргазменные судороги.              — Когда ты мне хорошенько отсосешь, — смеется хрипло и чуть приподнимается, чтобы в светлую макушку поцеловать и сразу же обратно упасть, довольным котом вытягиваясь на столе и носом в букет утыкаясь.              Этот день обещает быть таким же сладким, как аромат свежих пионов.