О влиянии.

      Я с пару месяцев служил в Н-ной крепости на Кавказе. Бои в этот год шли как-то вяло, медленно и редко. Многие мои сослуживцы офицеры успели заскучать, что уж было говорить обо мне. Казалось, ничего больше не оставалось делать, кроме как бесконечно играть в карты — уже даже не на деньги, это всем надоело, а на дурацкие желания! — и хандрить по поводу и без. Мой близкий знакомый, Щучкин, уже научился и фокусы с картами показывать — всякий раз, проходя по окрестностям крепости, можно было ненароком встретить его с возгласом «загадай карту!».       И так бы и дальше можно было лежать целыми днями и плевать в потолок, если бы в один день не пошёл слух, что сюда хотят перевести юнкерский отряд. Юнкера, надо заметить — люди чрезвычайно смешные и нелепые. Повстречать создание более напыщенное и высокомерное, при всей его ничтожности, было невозможно. И хоть некоторая часть из нас едва-едва получила офицерские погоны, смеяться над юнкерами было всегда делом святым.       Мы с Крейцбергом и Щучкиным сидели около небольшого костерка и пили чай — комендант недавно запретил молодым офицерам пить, якобы это «развинчивает дисциплину». «Как можно русскому человеку запретить пить! Да у него ведь спирт вместо крови по венам течёт!» — слышал я повсеместно. — Может, сапоги на бутылку горской самогонки обменять? — вздыхал всё Щучкин. — А после босым, как дикая кобыла, щеголять. Нет уж, брат, — отвечал ему Крейцберг.       Крейцберг и Щучкин были удивительно меж собой непохожи — Щучкин был изворотливым и пронырливым, и уж какая беда где не случись, ясно одно — замешан Щучкин. Такие люди, сродни Щучкину, никогда и нигде не принимаются с теплотой, вечно чумазы и расхлябаны, строгости в них никакой, и до верхних чинов они так и не дослуживаются, всю жизнь бегая либо коллежскими регистраторами, либо прапорщиками. Крейцберг же был до ужаса важным, если не чванливым, всегда держал голову задранной, будто демонстрируя всем свою превосходную осанку, и одинаково брезгливо морщился, и когда видел грязь на своих сапогах, и когда видел людей ниже себя. Щучкина он вполне явно ненавидел, и, когда последний где-то отсутствовал, начинал мне распространяться о щучкинской неопрятности и общей мерзости. Если бы я ненароком не заявил в самом начале нашего с ним знакомства о немаленьком состоянии моих родителей и не держал свой мундир всегда чистым, то и меня Крейцберг ровно также обсуждал с другими. Хотя, боюсь, и сейчас такое происходить может.       В общем, мы все трое изнывали от скуки, отсутствия женщин и алкоголя. Женщины в крепости все были либо женаты, либо чересчур малы, либо чересчур уродливы. Я часто подумывал о том, чтобы немного рассорить кого-то, чтобы тайком организовать дуэль и хоть как-то развеять скуку. Пожалуй, можно было бы легко посеять вражду между Щучкиным и Крейцбергом, да я опасался, что нас могут поймать. А быть разжалованным в солдаты мне больно не хотелось. — Юнкера! Ха! — поднял вверх палец Щучкин. — Лучше бы женщин в эту крепость направили. Рождаемость поднимать, — тут уже Щучкин захохотал от своей же шутки. — А тебе, Щучкин, всё смешно. Сам-то на юнкера похож, одна разница, что эполеты прицепили, — хмурился Крейцберг. — Печорин, а слушай, если б все незамужние были, ты бы за кем волочиться стал? — спросил вдруг меня Щучкин. Я зажмурил один глаз. — Что с того, что незамужние? — ответил я. — Я бы и за замужней волочиться стал. За комендантшей, к примеру, — припомнил я молоденькую Анечку. Комендант, надо сказать, был развратным пьяницей и, видимо, не имея возможности искоренить собственные грехи, отыгрывался на других. Овдовев, он очень скоро женил на себе 16-ти летнюю девчонку, которая была ой как не рада такому событию: у неё уже был возлюбленный — денщик Никитка. Словом, страсти в крепости бурлили фонтаном. — Тю-ю, — свистнул Щучкин. — Да ты, брат, жизни не ценишь, тебе ж комендант за такое голову свинтит! — И денщик Никитка, — вставил Крейцберг. — Да что вы, что вы! Не собираюсь я ни за кем волочиться, тем более от простой скуки, — намеренно отнекивался я, в надежде, что сейчас смогу держать пари с кем-нибудь. Щучкин не заставил себя ждать. — Послушай, а давай тогда я с тобой поспорю! — Щучкин наклонился ко мне близко-близко. — Если ты за две недели сможешь уломать Анечку на поцелуй, я тебе… — он закусил губу, раздумывая. — Кольцо отдам, фамильное. А если я выиграю, ты мне саблю должен. Идёт? — Идиоты, — тихо пробурчал Крейцберг. — По рукам! — я ударил по руке Щучкина. Крейцберг нехотя разрубил руки. Теперь-то у меня появилась цель. И саблю я отдавать был не намерен.

***

      Небольшой юнкерский отряд всё же прибыл в нашу крепость. Обстановка сильно не поменялась, разве что иногда было чуть шумнее, а фигуры на улицах разбавились серыми шинелями. Иногда они, юнкера, принимали робкие попытки упросить кого-то научить их играть в карты. Щучкин даже пару раз надул на три целковика зелёного юнкера, но после беспрестанного ворчания Крейцберга перестал таким заниматься. Крейцберг ворчать продолжил, но Щучкин свято верил, что его отказ от азартных игр значительно уменьшил количество недовольных речей Крейцберга. Но меня это мало волновало — все мысли мои были заняты Анечкой. Подступиться к ней не было никакой возможности — она либо сидела в доме с мужем, то есть с комендантом, либо гуляла недалече от его двора. Комендант, жутко ревнивый, шипел и отгонял всех, кто смел хоть немного с ней заговорить. Поэтому с Анечкой надо было выловить момент, и назначить ей тайные свидания — в успехе этого мероприятия я не сомневался.       Собственно, всеми своими мыслями я и делился с моими сослуживцами. Мы опять сидели с костром и пили чай с каменными сухарями. Щучкин, всем сердцем желавший заполучить себе мою саблю, всё меня отговаривал и пугал. Крейцберг без устали повторял, что мы идиоты, но не уходил — больно ему любопытно было. — Ну ты погляди, — Щучкин постучал сухарём об деревяшку, на которой сидел. На дереве образовалась крохотная вмятинка. — Я этак все зубы себе сломаю, — и, как ни в чём не бывало, продолжил грызть сухарь. Крейцберг поморщился.       Внезапно кусты зашуршали. Мы и ухом не повели — не коньяк, в конце концов, пили, а были заняты культурным чаепитием. Из кустов вынырнула чернявая голова какого-то юнкера в шинели — несмотря на жару, они всё равно носили свои серые шинельки, видимо, полагая, что это придаёт им какой-то стати. Юнкер снял фуражку в знак приветствия, кажется, абсолютно нас не смущаясь. Вдохнув, он распрямился и начал заливать: — Господа, доброго вечеру, рад со всеми вами иметь честь быть знакомым. Видите ли, произошла такая ситуация, я бы сказал, она и сейчас происходит, а именно то, что мы, юнкера, то есть, прибыв в вашу замечательную крепость, конечно же, находясь в юнкерском училище и не видев белого света и всех прелестей жизни несколько лет кряду, хотели бы, даже очень желали, так сказать, немного развлечься, если вы, конечно понимаете, о чём я…       Тут я ненароком зевнул, потихоньку переваривая всё то, что этот мальчик сейчас нам говорил. Юнкер, подумав, что мне совершенно безразлична его речь, на секунду замолк, а после быстро протараторил: — Словом, тут есть выпивка? — По-больному сразу зачем? — воскликнул Щучкин и хлопнул себя по колену. Крейцберг закатил глаза. За словом Щучкина всегда следовало действие Крейцберга, я давно это подметил. — Нет, — развёл я руками. — В этой глуши ни выпивки, ни женщин. Скука смертная, всё что есть. — Доволен, переговорщик? Иди теперь к своим, — прогнал его Крейцберг. — Да пусть посидит, жалко что-ли, — я заметил, как Щучкин уже лезет в карман, очевидно, за колодой карт.       Юнкер стоял в нерешительности, ожидая моей реакции. Я же вообще никак не двигался и ничего не говорил — мне забавно было наблюдать за его беспокойно бегающими глазами и бессмысленным покачиванием с пятки на носок. Наконец он, не выдержав моего беззначного взгляда, грузно плюхнулся на землю подле нас. Щучкин уже размётывал карты. — Они краплёные, — отметил Крейцберг. — Врёт, — отмахнулся Щучкин.       За игрой юнкер быстро разговорился (хотя не сказать, что он в целом был молчалив — трещал без умолку, выдавая о себе всё, что мог. С Щучкиным они крайне быстро нашли общий язык). Наконец Щучкин плеснул в кружку Крейцберга чаю и протянул юнкеру. — Ну брат, за твоё здоровье. Как звать тебя хоть? — Грушницкий! — воскликнул юнкер, принюхиваясь к кружке. — А я Щучкин, знакомы будем, — они пожали друг другу руки.       Грушницкий протянул руку и Крейцбергу, но тот даже не пошевелился. О, на лице у юнкера тогда можно было прочитать оскорбление вселенского масштаба. Уверен, теперь они никогда в ладах не будут. Всё же знакомство является самой важной, основополагающей вещью в отношениях людей. Дружбу всегда можно превратить во вражду, а вот вражду в дружбу — почти никогда. Я прикинул, что, хоть и не заинтересовался Грушницким, но полезен он с его подвешенным языком и молодой безрассудностью точно может быть. — Григорий Александрович, — я сжал его тёплую руку. Грушницкий нелепо улыбнулся. — А это?.. — переключился вдруг он на кружку. — Это коньяк из дубовых бочек, последняя выпивка в этой крепости, ну, мы тебе по дружбе даём, — подмигнул ему Щучкин. Я решил ему подыграть. — Быть может, даже старше тебя, — кивнул я. — Чаем пахнет, — сказал Грушницкий. — Дурак, да ведь настоящий коньяк так пахнуть и должен, — махнул рукой Щучкин. — М-да-а, ну что ты, юнкер, можешь о таком знать. — Ну так, в отчем доме мы такое не пили. Предпочитали бурбон и портвейн, знаете ли, — заважничал Грушницкий. Я был уверен, что такого он никогда не пробовал и даже не видел, но не стал разоблачать его — пусть ребёнок балуется. — А сколько у отца твоего крестьян? — вдруг подал голос Крейцберг. — Немало, — уклончиво ответил Грушницкий. — Сколько точно? — напирал Крейцберг. — Крайний раз, когда я в поместье был, но, предупрежу, что это было очень-очень давно, так что за это время крестьян могло расплодиться или отец мог накупить их ещё… В общем, сорок одна. Сорок две, скорее, — совсем уж замялся Грушницкий.       Крейцберг басовито рассмеялся. В поместье его отца было раз в десять больше крестьян. Не то чтобы мне было дело до разрыва между богатыми и бедными, но поведение Крейцберга я никогда не одобрял — в конце концов, покуда его батюшка жив, это даже не совсем его крестьяне. — Не слушай его, Грушницкий, — замахал руками Щучкин и быстро зашептал ему что-то на ухо. Юнкер сперва покраснел, а после прикрыл рот рукой, еле сдерживая смех. Крейцберг внешне сохранял спокойствие, но я-то видел, как у него вздулась венка на виске. — Что ты ему сказал? — наклонился я к Щучкину. — Ты человек приличный, тебе такое нельзя рассказывать, — ответил Щучкин. Я пожал плечами.       Грушницкий тем временем поднял кружку в воздух и отсалютовал нам, а после отхлебнул чуть-чуть, поморщившись. — Да-а, вот это настоящий коньяк, понимаем, — сказал он с видом опытного sommelier. Тут уж мы с Щучкиным смеха не сдержали. Грушницкий начинал осознавать свой позор. — Не воду с вином спутать, конечно, — всё так же захлёбывался от смеха Щучкин. Я тихонько шлёпнул его по рукам, чтобы прекращал, но Щучкин ещё больше раззадорился. — Настоящий коньяк! Понимаем! — передразнивал он юнкера. — Злые вы, до свидания! — с досадой махнул Грушницкий рукой и почти что ушёл, как Щучкин, слава Богу, наконец замолк и проронил: — Мы шутя, Грушницкий, не держи обиды. Лучше приходи денька через два на это же место, так мы тебе покажем, где настоящей выпивки добыть. Верно? — Щучкин оглядел нас с Крейцбергом. — Этого болвана ещё раз видеть? Нет уж, увольте, — фыркнул он.       Опять на мне оставалась решающая фраза. Я быстро прикинул, что посмеяться над молодняком хоть и занятие банальное, но ни разу уж не скучное — бывает, юнкера выделывают такие финты, что о них потом слагают легенды. Поэтому я кивнул. — Естественно, приходи, мы уж тебя не обманем. — Не врёте? — нахмурился Грушницкий. — Слово офицера, — щёлкнул я себя по эполетам и хитро улыбнулся. Грушницкий кивнул и ушёл. — До чего смешной, — сказал мне Щучкин. — Юнкер, что с него взять.