О влиянии.

      Щучкин зашёл ко мне под закат, звеня бутылками в котомке. Сразу с порогу он выдал: — У тебя есть бутылки?       Минут пятнадцать мы шарились по моей квартире в поисках какой-нибудь тары. В итоге одну, очень-очень старую и пыльную бутылку, притащил денщик. Пробка к ней нашлась не в сравнение быстрее. После мы пошли к Крейцбергу. Я не знал, что именно задумал Щучкин, но чувствовал, что это хорошим не обернётся. Всё-таки он был крайне скользким человеком.       Крейцберг крайне долго колебался между желанием выпить и желанием послать нас ко всем чертям — сразу понял, что добывать выпивку Щучкин собирается отнюдь не честным способом. В конце концов Крейцберг согласился, но предупредил, что если что-то вдруг пойдёт не так, то он не при делах.       Юнкер ждал нас на том самом месте, где пару дней назад мы расстались. Он вздрогнул, но, увидев нас, тут же успокоился. Щучкин, не утруждая себя приветствием, сразу начал рассказывать план, который каждый из нас вообще-то слышал впервые. — В подвале у коменданта целый винный погреб, я давно это заприметил, когда к нему ходил, и самое главное, что погреб никогда не запирают, это я у лакея выведал. Окна, так как нынче жара, также не закрывают. План мой таков — кто-то тихонько пролезет в окно, спустится в подвал, нацедит вина и принесёт обратно, а там уже мы его под окнами будем ждать. Всё очень просто, — выдал Щучкин. Мы с Крейцбергом и Грушницким недоуменно переглядывались. В подвал, да ещё и к коменданту? Нужно обладать недюжинной храбростью и каплей слабоумия, чтобы решиться на такое. — Кто лезет-то? Жребий кинем? — спросил я, сомневаясь, что Щучкин сам отважится на «вылазку». Крейцберг сразу убрал руки за спину, показывая, что в этом он не хочет принимать никакого участия. — Зачем же? — он хлопнул по спине Грушницкого. Тот отшатнулся и замотал головой, но Щучкин не дал ему и слова сказать. — Послушай, брат, ты понимаешь ведь, что запретить пить — дело крайне, крайне несправедливое, согласен? — юнкер неуверенно кивнул. — Поэтому коменданта надо немного, совсем чуть-чуть, проучить. Ты благородно поступаешь, понимаешь? Мы перед тобой в долгу не останемся, будь уверен, — заискивал Щучкин. — А если поймают меня, я что делать буду? — Поймают! Ты кем хочешь стать, после учёбы? — всплеснул руками Щучкин. — Гусаром, — без промедления ответил Грушницкий. Юнкера всегда, независимо от их рода и места службы, отвечали, что метят в гусары. — Вот! Это ведь, понимаешь, гусары — самое благородное и храброе общество в службе. А представь, как тебя уважать будут, если ты, ещё даже не будучи гусаром, совершаешь такие благородные поступки. — Соглашайся, Грушницкий, — усмехнулся я. — Это ведь, понимаешь, гусар, который не умер до тридцати — чёрти что, а не гусар. Представь, каким хорошим гусаром ты будешь, если умрёшь даже им не ставши, — передразнивая Щучкина сказал я. — А ты всё ёрничаешь, Печорин, — засмеялся Щучкин, а после угрожающе шепнул мне так, чтобы юнкер не слышал, — не порть вечер, понял? — и обернулся опять к Грушницкому. — Ну, брат, согласен? — Согласен, — качнул головой юнкер. — Чу́дно! — воскликнул Щучкин.       Он наскоро начертил на земле палкой план комендантского дома и разъяснил всё Грушницкому. Мы отправились в сторону крепости. Юнкер с Щучкиным почти всю недолгую дорогу трещали о том, какие можно придумать оправдания нахождению Грушницкого в доме коменданта в столь поздний час. Ненамеренно подслушав их разговор, я не услышал ни единого правдоподобного ответа.       Буквально через минут десять мы стояли под окнами коменданта. Мы запрятались за углом, а Грушницкий, оглядываясь, подскочил к окну. Рама окна находилась довольно высоко, и просто так за неё ухватиться и залезть было нельзя. Юнкер, конечно же, желая показать свою ловкость, быстро скинул сапоги, подпрыгнул и, ухватившись за раму, заскользил ногами по стене. Мероприятие это оказалось безуспешным — Грушницкий свалился в траву, недовольно потирая руки. Он тихо подкрался к нам. — Подсадите, — шепнул он и заоглядывался. Я заметил, как у него дрожат руки. — Крейцберг, — тыкнул Щучкин Крейцберга в бок. — Иди, ты самый высокий. — Да чтоб он, да своими ногами грязными, по моей спины? Увольте! — воскликнул Крейцберг, отчего мы трое на него тут же шикнули. — А что ты хотел? Любишь медок — люби и холодок, — изрёк Щучкин. — Деревенщина, — фыркнул Крейцберг. — А он, в таком случае, чем вам помогает? — он показал на меня. — О! Да ты, брат, не знаешь, что дед Печоринов делал, так Печорин нам теперь удачу приносит! Талисман! Расскажи ему, а, — запросил Щучкин. — После, после, — отмахнулся я.       Я, надо сказать, хоть и считался человеком, рубящим с плеча, всё же любил приврать — немного, так, для развлечения. Я часто приукрашал, а то и полностью придумывал всякие безобидные байки, дабы добиться расположения публики. О, сколько же всяких историй было рассказано доверчивому Щучкину! Я сам этого несколько стыдился — с абсолютно невыразительным лицом рассказывать Щучкину всякие небылицы, на которые другой только бы покрутил пальцем у виска, а он, Щучкин, восхищённо бы кивал и иногда мнил меня героем. Впрочем, с другой стороны, в наивности своей каждый человек сам виноват. — Да вы решайте быстрее, нас заметить могут ненароком, — поторопил нас юнкер. — Щучкин, иди давай, — хлопнул я его. — Не могу, братья, понимаете ли, в ребячестве захворал воспалением лёгких, чудом выжил, да знаете, с тех пор плечи и грудина болят жутко, — с грустным и жалостливым лицом рассказал Щучкин, до этого момента всегда бывшим здоровым как бык. — Не могу, брат. Да и плечи у меня узкие. Вон, Печорин у нас как бык. Иди ты, — всё-таки не я один любил рассказывать небылицы.       В доме послышался какой-то шорох и все мы испуганно присели. Потом мышь, или ещё какой зверёк, пробежала по траве, и мы совсем уж заторопились. — К чёрту, пошли.       Мы с Грушницким метнулись к окну. Оказалось, что юнкер только казался лёгким — на деле я чуть не взвыл, когда его ноги оттолкнулись от моих плеч, хоть и слабаком я никогда точно не был. Послышался грохот, возвещавший об успешном приземлении Грушницкого на пол комнаты. Я уже почти смирился с тем, что сейчас выбегут все, кто только может, но юнкер высунул голову в окно и протянул руки за бутылками. Между делом я сказал ему, что он кабан. На что Грушницкий — неслыханная наглость! — показал мне язык и скрылся за рамой. Я хотел было возмутиться до глубины души, но этот жест меня скорее только рассмешил.       Его не было семь минут (мы сверялись по часам) но показалось это тревожной и беспокойной вечностью. Я любил это ощущение, когда сердце колотится так, что даже слышно, и ты весь изводишь себя ожиданием и представлением худших исходов афёры. Впрочем, скоро послышалось краткое: «Эй!». Из окна выглядывал Грушницкий с широчайшей улыбкой на лице. Он поднял с пола бутылку и — вот дурак! — начал метить в руки Крейцберга. Тот даже не пошевелился, когда в него, сверкая пузатыми боками, полетела бутыль. Я метнулся за ней, но Щучкин, с ловкостью кошки, схватил бутылку, и, прижимая её к груди, упал прямо в лужу грязи. Клянусь, Крейцберга чуть удар не хватил. — А ты чего не ловишь? — вскакивая спросил Щучкин. — А я не знал, что в меня кидают, — отмахнулся Крейцберг. — Предупреждать надо. — Ладно, плевать. Главное, что бутылка цела! — обрадовался Щучкин и попытался оттереть свою щёку от грязи, только больше размазав пятно.       Следующие три бутылки уже вполне аккуратно прилетели ко мне в руки. За ними в траву свалился сам Грушницкий в опасной близости от лужи. Он, вскочив, отчего-то кинулся мне на шею, несколько истерично посмеиваясь. Я мягко оттолкнул его от себя, но ноги у него отчаянно дрожали, так что пришлось несколько шагов провести его под руку, чтобы Грушницкий не упал. Чуть мы отошли от дома коменданта, как Щучкин тут же начал его расхваливать и хлопать по плечам. Грушницкий сбивчиво и с придыханием делился тем, какие он там шолохи и шаги слышал, и как его чуть не увидел лакей, и как скрипела лестница, и прочее, и прочее. Прервалась его речь только запинкой на скользкой от дождя дороге. Крейцберг не забыл при этом вспомнить, что Щучкин — свинья. Они тут же, будто по щелчку, заспорили и засудачили. — Экая я свинья! Слыхали! Да я хоть не веду себя, как кисейная барышня! — У меня щёки хоть бритые и не в грязи, — скалился Крейцберг. — Мне также стоило вам отвечать, когда вы меня кабаном обозвали? — наклонился ко мне Грушницкий и тихо усмехнулся. — Хватило с тебя и твоего языка, — также тихо ответил я. Грушницкий немного помолчал, а после спросил: — А как вы считаете, я достаточно смело себя вёл? — смешная попытка выбить из собеседника похвалу для себя. — Смело, да неумело. На твой юный возраст прощается, — небрежно бросил я. Мне не особо хотелось вестись на эти «провокации». Грушницкий же ужасно собой возгордился и даже задрал голову. — А вот сколько бы вы мне дали, если бы не знали, что я юнкер? — Лет, ну… — я осмотрел его с ног до головы. Он уже был достаточно рослым и плечистым, хотя его негустая растительность на лице меня смешила — совсем молодые юноши ужас как любили отращивать себе свои жиденькие усы, полагая, что это, как и шинели, придаёт им стати. — Двадцать два года. Двадцать три, может. — А мне ведь всего девятнадцать! — самодовольно ухмыльнулся он. Я снисходительно вздохнул. — И отчего ты так радуешься именно моим словам, а когда тебя Щучкин хвалил, то и бровью не повёл? — Oh, vous sais, mon cher, — на французском он говорил, во-первых, немного ошибаясь в грамматике, и, во-вторых, с ужасным акцентом. — Вас я сразу приметил как exemplaire officier, и Ваша похвала мне слаще любого мёда.       Я, стыдно признаться, несколько покраснел. Он, Грушницкий, хоть и научился уже худо-бедно изъясняться на французском и лить слащавые речи на русском, но навык лакейничать и подмазываться обычно в человеке появлялся к более старшим годам. Оттого-то я и смутился — ясно было, что мои слова, без самого моего желания, начали влиять на юнкера.       Однако мы могли сколько угодно вести наши полуинтимные разговоры, а Крейцберг с Щучкиным никак не могли перестать переругиваться. — Да тебя ведь даже всё равно, что есть и пить! Тебе воды из лужи дай, так ты испьёшь! — О, да хоть сейчас! — раззадорился в край Щучкин и внезапно наклонился к земле.       Я, прекрасно зная его, тут же схватил Щучкина за ворот и дёрнул его вверх, уже готового выпить из лужи. У Щучкина в минуты, когда его сильно чем-то возбудить, напрочь исчезала способность мыслить. Крейцберг взмахнул рукой, мол, поглядите. — Ну что ж Вы, Щучкин, козлёнком станете, — попытался разрядить обстановку Грушницкий. Крейцберг не мог пропустить эту фразу мимо ушей. — О, как мило, русские сказки! Кто тебе их рассказал, крестьянка какая-то? Много там баб в деревне на сорок душ нашлось?       Грушницкий хоть и пытался придумать что-то остроумное в ответ и сделать вид, что ему всё равно, но губы его дёрнулись, а насмешливое «Немало» прозвучало со скрипучей ноткой в голосе, какая бывает, когда человек вот-вот заплачет. Меня вдруг охватило невероятное раздражение от Крейцберга, и я захотел с ним поспорить — не за юнкера, а против Крейцберга. — А вот ты всё шутишь, да знаешь, был один видный учёный как-то у матушки в гостях, так он рассказывал о «козьей болезни», — я коротко дотронулся до руки Грушницкого, намекая, чтобы он подыграл. — Я вот это именно и имел в виду, — закивал тут же он. — Как-то вот помню, юнкер один, с которым мы в одной казарме жили, шёл, да как жажда его одолела, так он из лужи и выпил. У него в первый же день волосы кудрявиться стали и шишки две на макушке вырастать начали. А на второй лихорадка хватила, дохтур пришёл, спрашивает, что с ним, а сосед мой только блеет и мекает. Так потом, на третий день, с утра и умер. Его мыть перед похоронами начали, стали — мне рассказывали — сапоги стаскивать, а там вместо ног копыта настоящие, как у козла, с двумя пальцами. — Ты, верно, и про сатиров слышал, из греческой мифологии. Думаешь, просто так греки это выдумали? Да как бы не так. Вот этим вопросом и занялся профессор Харитон Рогачёв, ты, его, верно, знаешь, он в Петербурге очень известен и влиятелен, — выдумал я на ходу имя и фамилию. — Да, знаю конечно, он не раз бывал у моего отца. Нашу семью Рогачёв очень уважает, к слову, — важно закивал головой Крейцберг. — Ну вот, он эту вещь изучал, источники всякие перерыл, с врачами разными разговаривал — так подтвердили существование «козьей болезни». Очень опасная, как понимаешь из его рассказа, — я показал на Грушницкого.       Крейцберг с серьёзным видом закивал. Щучкин шёл рядом с открытым ртом и всё спрашивал, правда ли это. Мы с Грушницким невозмутимо отвечали, что чистая правда, а юнкер ещё и несколько деталей вставил в свой рассказ. «Поразительно» — вскинул руки к небу Щучкин. Мы с юнкером еле сдерживали смех. — И впрямь поверили, — прыснул он. — Неужто дурить людей так легко? — Это ещё и крайне приятно, — опрометчиво сказал я, довольствуясь собой. — Ну как так, это ведь неблагородно, — вдруг осудительно сказал мне Грушницкий. — Глумиться над людьми — не по-совести. — Ах, конечно, юнкер, извини, не знал, — с иронией сказал я. И даже не мог понять — это в нём было лицемерие или глупость? — Но всё равно, merci à vous, — как-то слишком фамильярно провёл Грушницкий ладонью по моей спине. — Будет ещё, — ответил я.       Вино разлили уже у Щучкина на квартире. Крейцберг показательно стоял весь вечер и часть ночи, показывая крайнее отвращение к квартире и её хозяину. Он даже попросил у лакея немного воды, чтобы вымыть самостоятельно бокал, который ему дал Щучкин. Но Щучкину, как человеку ветреному, было глубоко плевать на Крейцберга — он шутил весь вечер, так, что у меня даже голова разболелась от его трескотни. Выпили мы, хоть и немного, но, видимо, от долгой трезвости, алкоголь влиял сильнее, поэтому ушёл я только под утро и спал чуть ли не до следующего вечера. Всё-таки несколько приятного в том дне было.