О влиянии.

      Вообще-то о Грушницком я помнил, но делал вид, что позабыл, ибо нужно было приуменьшить его самолюбие и потешить своё. Несколько дней я мотался верхом где-то по окрестностям, иногда пил, где-то раздобыл опий, но мне не понравилось — горло першило. Местные купчишки могли дать всё, что только возможно представить, нужно было лишь отдать нужную сумму. Теперь я мог хвастать перед светом резной трубочкой и сундучком восточной работы. Были бы только перед кем. Вот примерно в этот момент ко мне и пришла мысль о моём юнкере.       Николай Петрович (честно, имя его я узнал только здесь, от Щеголихина), что естественно, был на бульваре, где, томно вздыхая, ходил кругами вокруг колодца, постукивая костылём по мостовой. Интересовал, его, естественно, не колодец, то есть либо я, обещавший прийти, либо ещё какое-то обстоятельство.       Я вошёл на бульвар беспечным, гуляющим шагом, лениво оглядывая присутствующих, и увидел лишь родное, приевшееся петербургское общество. Место от столицы отличалось лишь наличием кислых вод. Юнкерок, заметив меня, на мгновение потерял свой томно-романтический вид и лучезарно улыбнулся, что аж тошно стало, но, мазнув по мне взглядом куда-то за спину, опять погрузился в романтическую тоску. Я оглянулся, и кроме какой-то дамы с дочерью, не увидел ничего необычного, потому я подошёл к Грушницкому, дабы узнать, не пропустил ли какой невероятно важной сплетни.       Пропустил я, оказывается много чего, и всё было пустым. Обняв меня, будто и не было того вечера в ресторации, Грушницкий что-то мелко-мелко и сбивчиво начал говорить о всяких слухах, составлявших собой костяк водяного общества, и наконец заикнулся о княжне, тут же отворачиваясь от меня, будто изобразив смущение. — Ну так что? Княжна как княжна. Поезжай в Петербург, там таких на каждом балу полно. Брачный возраст, — неопределённо пожал я плечами, разглядывая княжну, которую на англицкий манер звали Мери (Николай и о том проболтал). Недурна, конечно, но цепляющего ничего в ней особо не было. Может, кроме приданного, но об этом Грушницкий пока не сказал. — Ты не понимаешь, mon ami… — он вновь вздохнул, как раз в момент, когда княжна присела с матерью на лавку и подняла голову, — она ангел…       Что он так переменил вдруг своё страстное сердце с любви к взрослым мужчинам на любовь к молоденьким девушкам, я не особо понял, но и задумываться не стал. Юность ветрена. — Зубы белые. Как у хорошей лошади. Это хорошо, согласен, — с насмешкой ответил я, наводя на неё лорнет — она как раз улыбалась.       Мою дерзость, однако прервал юнкер шлепком по руке — видно, валяться на дороге ночью и орать, проклиная любовника на чём свет стоит, было для него прилично, но вот смотреть в лорнет на девушку — нет. Я возмущённо на него посмотрел. Надо же, отказывает мне в удовольствии смотреть на женщин, пока сам тут всех взглядом облизал! — Выходит, ты теперь любишь Мери? — сделав вид, что мне всё равно, спросил я его, посмотрев в глаза юнкеру.       О, как он заосанился! Теперь я понял его ходы — причиной всему была ревность, которую он пытался вызвать и у меня. Нет, конечно это у него на самую малость и вышло, но показывать я ему этого не собирался. Я мгновенно задумал сам обольстить княжну. Я знал, что дастся мне это легко — на то у меня и эполеты золотые, и лицо красивое, и деньги в кармане звенят. У Грушницкого из всего этого была только привлекательность и жалость — в этой части он выигрывал и своей хромотой, и званием (для публики он-то ведь разжалованный офицер, а не юнкер). Женщины любят жалеть, а по мне так жалость — пресквернейшее чувство, даже сквернее больной головы с похмелья. — Может быть, — Грушницкий пожал плечами и стянул у меня с кармана лорнет, незаметно суя его за пазуху. Я никак не отреагировал, даже не кинул осуждающего взгляда. Может, хоть в моё окно смотреть будет… — А ты с ней хоть знаком? — Разве это важно? Les sentiments doivent être cachés et ne pas se manifester, sinon c'est de la vulgarité. Et dans notre société, la vulgarité est déjà trop!       Княжна в этот момент прошла мимо нас, и я видел, с каким усердием выговаривает Грушницкий французские слова, очевидно, чтобы произвести впечатление на княжну своей витиеватой иностранной речью. Я почесал за ухом и, как можно громче, сказал: — Повтори по-русски, ни слова не понял — ты ужасно рычишь, во французском такое недопустимо, — и улыбнулся ему самой доброй улыбкой, на которую вообще я не знал, что способен, и вежливо добавил «s'il vous plaît» с идеальным акцентом (ради этого гувернёр стучал мне в детстве линейкой по губам, но как же я ему в этот момент был благодарен).       Николай Петрович вновь на меня так ужасно рассердился, что даже отвернулся и отошёл на шаг в сторону. А мне и в удовольствие было над ним потешаться, зная, что ничего в ответ он мне не сделает — влюблённые слепы и беспомощны. Я хлопнул его по плечу, сказал, что мне пора, и пошёл прочь. И лишь через несколько шагов, в излюбленной манере, небрежно бросил через плечо, чтобы он ко мне заходил. Грушницкий, естественно, услышал, и мне оставалось только два дела — просмеяться как следует, и гадать, придёт он нынче вечером, или завтра.       Ждать пришлось долго — взыграла гордость, поэтому пришёл он аж через два дня, но утром, прямо в момент, пока я брился и вообще был в виде не самом парадном. Вид его был ужасно счастливый и гордый. — Знаешь что? — с порога, не приветствуя, сказал он. Я оторвался от зеркала. — Знаю. Ты мешаешь мне бриться, — буркнул я, но заинтересовался.       Грушницкий, как у себя дома, сел напротив меня, отодвинул тазик с пеной и вынул у меня из рук бритву, вертя её в руках. — Меня представили княжне. — Превосходно. Поздравляю. Отдай бритву, — я потянулся за его рукой, но он махнул ладонью и завёл руку с бритвой за спину. — Да погоди ты со своей бритвой. В общем, прохожу я по бульвару, естественно, там были и Лиговские, и мой знакомый обмолвился, что у них скоро будет званый ужин…       Я кинул в него помазком, и жидкая пена растеклась по свежевычищенной шинели, оставляя белый след. Возмущённый, Грушницкий толкнул меня в ногу под столом костылём и продолжил. Поняв, что дела своего я не кончу, а силой вырывать у человека с острой бритвой её из рук — дело плохое, я замолк и уставился на него, с наполовину бритым лицом. — Ну и попросил его меня им представить. У них, знаешь ли, очень хороший дом, слуги по струнке ходят, и вообще… В общем, представили по полной форме, знаешь, по имени-отчеству, да там её и про фамилию что-то помянули, а княжна ещё так смотрела… Заинтересованно… — И по званию?       Грушницкий вскочил, хлопнув рукой по столу, и заковылял кругами по комнате, одной рукой держа костыль, второй размахивая бритвой, но когда понял, что ус ему подкручивать нечем — он считал свои слова весомее, когда крутил усы, положил, наконец, бритву на стол и заголосил что-то про то, что его вообще-то и представлять не нужно, и так всё видно, а я и перестал его слушать, увлекшись бритьём. — Ну так, что думаешь?! — спросил он требовательно, наконец, остановившись и опустив руки по швам. Я косо на него посмотрел. — Да вот, думаю, усы, может, сбрить. Или подстричься. В Петербурге опять новая мода, видишь ли, а мне надо соответствовать статусу денди. Что скажешь? — вытирая лицо, спросил я. — Да вот, скажу, что один товарищ мой грубиян, паяц и Бог знает кто ещё! — тем же тоном ответил он. — Жалко. Нелегко ему, верно, рядом с таким этикетным человеком, грубияном оставаться.       Теперь я стал чистить ногти, всем своим видом показывая, что на Грушницкого мне всё равно в высшей степени, но на самом же деле во мне вдруг взыграла непомерная ревность, от которой, я верно, и не мог слушать про эту княжну. Не то, чтобы я боялся, будто от меня уйдут, попросту не хотелось отпускать человека, который вот так удачно вновь подвернулся под руку. Впрочем, то и интереснее для меня — самого себя испытать на прочность. Закусив щёку изнутри, я опять глянул на Николая.       Тот стоял над душой, скрестив руки на груди и как-то недовольно на меня смотря. — Ты меня вовсе не слушаешь. — А должен?       Юнкер не нашёлся что ответить, и я уж придумал ещё язвительную фразу, как вдруг Грушницкий резко ко мне наклонился и поцеловал прямо в губы. На щеке его остался белый след от пены. Видно, я плохо вытер.       Жест этот не то, чтобы меня привёл в смущение, но вздрогнуть заставил — год такого не было, и вот, опять, а я всё ещё помню, как он целуется, и ничто в нём с той поры не изменилось. — Краснеешь. — Жарко. Отвори окно, — сказал я полушёпотом — сам не знаю, от чего такой голос вышел, и приложил руку к своей щеке. Впрямь пылала, а в комнате прохладно. Николай весело рассмеялся, подхватил свой костыль и, отсалютовав, развернулся к двери. — Завтра приду, пока лакей твой будет спьяну спать. — С чего он должен спьяну спать завтра? — С того, что чтобы зайти к тебе, я сегодня ему гривенник на водку дал, — просто ответил Грушницкий и ушёл.       В этот же вечер я второй раз курил опиум. Доктор Вернер говорит, он хорош от беспокойства и бессонницы, а мне что-то как раз было нехорошо.

***

      Мак свалил меня в такой сон, что я проспал самым спокойным и безмятежным сном часов эдак двенадцать, и кажется, даже видел ангелов. А может, и не видел, кто ж их теперь знает. И спал бы так и дальше, если бы один из этих ангелов не начал тыкать меня в бок рипидой, говоря, что мне нужно вставать, и непременно сейчас, и называя сперва по имени-отчеству, а потом попросту ударив меня этой рипидой по щеке и воскликнув «Гришка, ну чёрт тебя бери!»       Я открыл глаза, быстро дыша и нервно сжимая в руках простынь. Всё же некоторые побочные эффекты опиум давал. На кровати моей сидел никакой не ангел, а всего лишь Грушницкий. — Там и до зари недалеко, а ты спишь. Что ты ночью-то делал? — спросил он, оглядывая меня с головы до ног. — Что надо, — хриплым со сна голосом ответил я, поднимаясь, и вспомнил, что трубочку вчера перед тем, как спать, как раз сложил в ящичек, и всё это дело выглядело красиво, так что надо бы и показать, похвастать. — Ты вообще второй день приходишь, когда не надо. То покамест я бреюсь, то будишь меня, шельма. — Так я думал, что зашёл, когда надо! Вот что лакей твой спит — это ясно, у него в каморке окна запотели, значит, пил. А от тебя не несёт, и окна чистые. — Опиумом. Знаешь, верно, что вся твоя излюбленная Франция по этому несётся как конь на скачках, так вот и до Кавказа добралось, — я начал одеваться, и всё никак не мог отыскать ремень, отчего беспокойно, всё ещё отходя от опиума, вертелся по всей комнате. — А покажи! Иль, может, вместе и раскурим? Прямо здесь? Меня звали к ужину в карты играть, да чёрт с ним, перетерпят! — Николай вскочил и схватил меня за плечи, сейчас точно выглядя как ребёнок, которого пообещали сводить в цирк. — Ну это ты погоди, мне ещё ведь одеться надо, а то что это я так, пред тобой в рубашке одной стою, а ты одет, — бросил я шаря, по ящику рукой. — Да я тебя в крепости в чём мать родила видел каждую ночь почти! Ну давай я разденусь, только покажи скорей, что тянешь кота за хвост?!       Мне хотелось потянуть время, подразнить его, чтобы он уж точно проникся красотой моего приобретения и начал завидовать. Ну и, естественно, чтобы у него был повод ко мне заходить — так хоть я спокоен был, что могу его ждать, а не впустую надеяться, что он не позабыл про меня, хотя то и было очевидно. Я в последнее время отчётливо, телесно понимал, что мне необходимо к кому-то ходить. А Вера-то женщина приличная.       Наконец, лениво одевшись и пригладив волосы у зеркала (я тут было опять чуть не завёл мелкий пустяковый разговор, но чувствовал, что взбешу многотерпимого Николая Петровича, который, итак, сидел как на иглах), я поднёс к нему сундучок. — Открывай.       Грушницкий чуть дрожащими руками, с придыханием открыл ящичек и вынул длинную резную трубку с широким блюдцем сверху, где ещё чернели остатки опия. Он аккуратно повертел её в руках, приглядываясь и примеряясь. — Впрямь от опия хорошо? — едва дыша, спросил он. — Хорошо. — И от боли всякой помогает? — Раз врачи прописывают, значит, помогает. Не дураки же они, — я пожал плечами. Грушницкий вдруг сложил трубку обратно и хлопнул крышкой, отчего я даже сморщился — вещь, конечно, прочная, но не при таком грубом обращении. — Мне б такая, знаешь, год назад понадобилась, когда ты уехал — сердце болело страсть как сильно! — воскликнул он возмущённо.       Я сжал зубы и отошёл к столу, делая вид, будто занят делом. У меня будто ничего не болело. Впервые не зная, что ему сказать, я бросил первое, что пришло в голову: — Представь меня княжне. — Это ещё что за шутка? Я? Не буду я никого представлять ей, особенно тебя, — юнкер хлопнул меня сзади по плечу — когда успел так быстро подойти? — Отчего особенно меня? Будто я ей какое-то зло уже сделал! — внезапная истеричность моего собственного голоса резанула по ушам — Не сделал, но сделаешь! Я тебя знаю, — зашептал он мне на ухо, крепко держа рукой за плечо. — Ты всем, всем зло делаешь, дьявол. — Впрямь? И что же я княжне могу сделать? — я резко перешёл на такой же шёпот. У меня начала болеть голова. — Уводишь от неё, может быть, жениха, потенциального, — он сел на стол, подтягивая меня к себе за воротник. — А по мне так жених сам выбирает не за ней волочиться, а за другими потенциальными женихами, — я попытался отойти, но цепкие пальцы юнкера меня не пустили. — Жених просто понимает, что она даже и не посмотрит на него, потому что один господин вечно выставляет жениха полным дураком в глазах света ради развлечения. — А может, я её сам люблю?       Талию мне сжали ногами, крепко обняли за шею, поцеловали и уж в течении, может, получаса, губы мои так и оставались несвободны. Все бумаги и журнал полетели на пол, а солнце как-то удивительно резко зашло за горы, оставив в комнате лишь сумерки.       Ремень я опять потерял. Зря одевался.       Мы вяло поговорили о всякой ерунде до ночи, лежа на узкой постели, отчего пришлось жаться друг к другу. Беспокойство понемногу отпускало. Николай опять остался у меня спать, как тогда, в крепости, в ту длинную ночь перед дуэлью. Спать я не мог, и не от того, что под опием пролежал полсуток, а от приятного чувства волнения и будто бы предвкушения. Стало быть, Грушницкий делает вид, что хочет жениться, но это он делает вид лишь для меня, чтобы я его ревновал. Я же, соответственно, мог заставить его ревновать ещё сильнее, чтобы он знал, что не стоит надо мною издеваться. Значит, надо было полностью обольстить княжну и самому ей обольститься — понарошку, естественно, потому что ещё влюбляться я никак не планировал. Я, пожалуй, итак, был слишком грешен с таким многочисленным количеством связей с людьми.       Я знал, кто ещё знает княжну, и кто никогда и ни за что не будет мне отказывать. Тихо выйдя из комнаты, я пошёл к источникам, зная любовь Веры к ночным прогулкам втайне от мужа.       Оказалось, женщина она не самая приличная. К тому же я где-то у ванн потерял ещё и платок.       Тьфу, пропасть.

***

      Дела мои хороши подвинулись — я был представлен Лиговским. Мать считала меня за знатного, умного и, что главное, богатого человека (неудивительно — я ради шутки выхватил у них прямо из-под носа ковёр, заплатив втрое больше нужного). Княжне я сразу не понравился, видно, показался слишком высокомерным, да и ковёр она простить не смогла.       В доме моём теперь полно народу — москвичей, офицеров и франтов. Я никогда не любил гостей, но сейчас они были мне на руку, ибо благодаря им и у княжны не оставалось окружения, и Николая Петровича лакей не пускал по моему приказу, даже за двугривенный! Он ищет случая поговорить со мной, но не находит — ему захочется вдвое сильнее. По бульвару он ходит едва хромая, бледный как полотно, и ни с кем не здоровается. А я курю опий из одной трубки с тверским чиновничком, и делаю вид, будто мне хорошо.       В один день водяное общество собралось не у меня, а у губернатора далёкого N-ного уезда, который приехал совсем недавно, и я с того ужина благополучно сбежал. Решил попроменадить. Оседлал коня, поскакал с восточной стороны Машука, быстро, так, что уши закладывало, и ничего не было слышно: только как конь хрипит и земля под копытами бьётся. Люблю я такие прогулки — забываешь сразу обо всём. Вдруг до меня донеслись звуки чьих-то голосов, и я тихо, потянув на себя уздечку, подошёл к кустам, аккуратно отгибая ветки. Тут стоит отметить, что был я в черкеске, которая сразу же меня делала похожим на горца. Надо же, по тропинке степенно ехали верхом Грушницкий и Мери. Лицо у Николая что ни на есть влюблённое. — И вы всю жизнь мечтаете остаться на Кавказе? — Спрашивает княжна, хлопая бархатными своими глазками. — Отчего мечтаю? Планирую и уж исполняю, mon ami. Что мне Россия, свет и скука, а здесь, — Грушницкий поднял лицо к небу, будто преисполнился каких-то настолько глубоких мыслей, что даже выразить словами невозможно, — совсем по-другому. — И совсем один? — княжна еле заметно потёрла свою правую руку. — Один. Что мне товарищи — предадут, жена — изменит, а в мир я сам один пришёл, так сам и уйду! — изрёк он, подстегнув лошадь шпорами. — Вы разочарованы… — Есть за что.       Уверен, теперь он в княжне произвёл впечатление байронического героя, непонятого и страждущего, а мне стало смешно и захотелось прервать их романтически-сентиментальный разговор. Я выскочил на лошади чуть впереди них и дугой проскакал мимо. — Mon Dieu! Un Circassien! — вскрикнула княжна, а я остановился чуть поодаль и снял папаху. — Mon Dieu! Femme! — крикнул им я, подводя лошадь ближе.       Княжна спрятала глаза. Надеюсь, ей мой ответ показался дерзким. Грушницкий бросил недовольный взгляд. — Мне обидно быть вашим товарищем, раз вы считаете, что все друзья непременно вас предадут. Мы же товарищи, верно? — тяжко вздохнул я, вышагивая рядом и не отрывая взгляда от княжны. — Я даже и не знаю, — проскрипел Грушницкий. — Что вы вообще здесь делаете?       Я повернулся к юнкеру и с пару секунд посмотрел на него как на идиота. Грушницкий весь выпрямился струной, опять задирая нос. — Да так. Рыбачу, не заметно?       Юнкер, скривившись, скомандовал лошади allez и увёл их с княжной в сторону. Мне даже стало интересно, знает ли княгиня, с кем разгуливает её дочь.       Поздно, когда уж светила луна, я возвращался домой. На моём пороге сидел Грушницкий. Я бросил ему монетку к ногам. — Вижу, ты нынче проигрался так, что теперь ищешь подаяния на порогах богатых домов? — насмешливо спросил я. Он кинул в меня монету обратно. — Тебя за твой длинный язык когда-то застрелят. — Ну, когда застрелят, тогда и подумаю над тем, чтобы не язвить.       Мы постояли с пару минут молча. — А ты подумай над тем, чтобы слезть с моего порога и пустить меня домой, хорошо? — Когда застрелят, тогда и подумаю. — Ну, как хочешь.       Я попытался обойти его, но юнкер цапнул меня за ногу и мы оба полетели вниз с лестницы на пыльную дорогу. Я с неожиданности ударил его в ухо, тут же получил по шее, а далее мы покатились по земле, сцепившись как две бешеные собаки. Драка закончилась уже где-то в кустах шагах в 5 от дома, когда Грушницкий упал на меня и замер. По его виду было заметно, что он хотел было сказать что-то обидное, но не мог выдумать слов, поэтому просто фыркнул и отвернулся. — А можно объяснений? — даже как-то смущённо спросил я. — Я тебя ненавижу. Ты гад, мерзавец и… И… Иди к чёрту, вот.       На пальце у него блестело кольцо, и совсем не то, что я отдал ему в крепости. Я аккуратно снял его с руки, не встретив никакого сопротивления, и разглядел на лунном свету. С внутренней стороны было написано имя княжны и недавняя дата. — Ты с ней, погляжу, уже успел обвенчаться?       Грушницкий аж засиял, поднялся, опираясь на ветки кустарника, смотря воодушевлённым взглядом за меня, на горы. — Вовсе нет, просто, понимаешь ли, я недавно на бульваре обронил стакан, и, по хромоте, никак не мог его поднять, поэтому милая княжна тут же кинулась мне помочь… — Княжна подняла стакан, и ты решил, что она тебя любит? — Не каждому такие хорошенькие княжны помогают! Ты ничего не понимаешь! — юнкер похромал обратно к крыльцу, поднимая с земли трость. — И впрямь. Куда уж мне до двадцатилетних амуров.       Грушницкий на секунду обернулся и снова послал меня к чёрту. И что он так злится на свой возраст? Я подошёл к нему и взял за руку. — В глаза мне посмотри.       Спустя несколько секунд невнятного ворчания, он всё же исподлобья уставился на меня, хмуря брови. — Ну, что же, если ненавидишь меня, то я тебя вовсе не держу. Только тогда уж изволь объяснить, почему ты каждый вечер околачиваешься у моего порога? Я всё в толк не возьму, — с лёгкой насмешкой спросил я. — Изволь объяснить… Ты меня вообще любишь? Или я так, пока твоя женщина не может, мной можно поразвлечься?!       Я вздрогнул. Больше всего здесь, в Пятигорске, я боялся даже не слухов о нас с юнкером — это бы все приняли за несуразную сплетню и быстро забыли, а за то, что муж Веры узнает о нашем с ней романе. И, зная болтливость юнкера, это могло произойти совсем внезапно. — Какая женщина?! Ты откуда её взял?! — опять нервничая, я до боли сжал его руку. — Я просто догадывался. Ну есть же, да? Замечательно… — он издевательски оскалился. — А что? Боишься, что узнают? Что я узнаю? Или, может быть, она замужем, и в этом дело?       Мне совсем не по характеру было тревожиться и воспринимать угрозы других людей всерьёз, но сейчас моё сердце чуть ли не тряслось под рёбрами. Покусав губы, я немного дрожащим голосом всё же начал. — Послушай. Мы друг другу ничем не обязаны. Я тебе ничего не обещал, уж не знаю, с чего ты взял, что я твой. Можешь сколько угодно бегать за княжной, мне абсолютно всё равно. Но и мне оставь право на эту женщину. Я решительно не терплю любой несвободы, и я надеюсь, что ты это понимаешь. Так что давай останемся просто… Крепкими друзьями. В ином случае мы станем друг другу просто никем. — Ты вовсе не даёшь мне выбора, — он опустил голову и выдернул свою руку. — Ладно. Я согласен. Это ведь всяко лучше, чем совсем ничего, — юнкер горько усмехнулся. — Я завтра приду. Вечер ведь у Лиговских. Это ведь мне позволено?       Я молча поднялся к двери. Грушницкий не сводил с меня взгляд. Я привык говорить ему последнее слово в последний момент, не оставляя шанса на возражение, поэтому и негромкое «позволено», я сказал уже закрывая дверь. Я ему вообще слишком много позволял.

***

      На вечер в ресторации мы дошли вместе, но пошёл я туда один. Грушницкий весь вечер незаметно просидел под окном, всё никак не решаясь зайти, во-первых, потому что он был не приглашён, во-вторых, потому что на нём всё ещё была шинель, из-за которой, как он сам выдумал, его не должны были никуда пускать. — Отчего не идёшь? Княжна хорошо танцует мазурку. Посмотрел бы хоть, — как можно беспечнее и безразличнее сказал я ему, выйдя покурить. — Меня не приглашали. Нечего мне там делать, пока я юнкер. Сам не понимаешь что-ли?       После вчерашнего разговора он стал значительно лаконичней. Мне до стыдного не хватало его неумелых пышных фраз. Раздумывая ночью о нашем разговоре, я пришёл к выводу, что сказал-то я ему всё по правде, но стоило всё же выражаться чуть мягче.       Я совсем разнежился, раз уж меня начало волновать чужое душевное равновесие.       Николай обнял меня за талию, но не из прилива нежности, а чтобы найти портсигар в кармане. Я закатил глаза и всучил ему его в руки. — Что, княжна не захотела видеть своего амура? — Ты с ней танцевал? — Грушницкий наклонился к моему лицу, прикуривая. — А как же? Я ведь её, можно сказать, спас. Я нынче в её глазах герой.       Мне жуть как хотелось рассказать ему про пьяного господина, приукрасив тем, что я один стоял против всех, зная, что моего юнкера это страсть как заинтересует, но он не интересовался совсем. Вместо вопросов он скромно, боязливо поцеловал меня в щёку, сразу отворачиваясь. Я, только ради него, слегка улыбнулся. — Жаль, ты не княжна. Я бы взял тебя замуж, — прислонившись к стене, прошептал Грушницкий. — Я бы сбежал от мужа в монастырь. На крайний случай, повесился, — я затянулся. — Хоть убей, не женюсь. А ты бы над этим задумался. — Да на кой чёрт мне жена? Дети, поместье, Господи, упаси от всего этого! — он со злостью придавил носком сапога окурок. — Грушницкий, сходи в церковь, помолись, а? — усмехнулся я, поднимаясь по лестнице обратно. Юнкер, взяв костыль пошёл прочь. — Я думаю, тебе это нужнее.       Мы разошлись. Я до позднего вечера играл в карты с местными офицерами в ресторации, но с ними мне было довольно скучно. Сил на то, чтобы бродить по окрестностям также не было, к тому же Пятигорск накрыл мелкий мерзкий моросящий дождь. Спал я совсем без снов, и даже утро показалось мне скудно-серым.       Грушницкий опять пришёл ко мне. Я через окно видел, как он долго мялся на пороге, то подходя к двери, то отходя и несколько раз садился на ступени, хватаясь за голову. Поняв, что в ближайший час он так и не определится, уйти ему или зайти, я постучал по стеклу. Юнкер, чуть вздрогнув, обернулся и поднялся, заходя в мой дом. — Всю ночь шатался. Скучно, ужас, всё это высшее общество, там кричат, там пьют, то ли дело на линии, — с ходу начал он, не успев даже зайти в комнату. Я лежал на кровати, не утруждая себя тем, чтобы повернуть голову в его сторону. — Ещё и дождь этот. Вымок весь. — Что пришёл? — Нынче я иду к Лиговским, и ты тоже. Забыл? — Я лично иду к ним часам к девяти вечера, а время… — я нехотя встал, подошёл к шкафу и вытряхнул из кармана жилета часы, — шесть часов утра. Ты что-то очень рано. — Ну и? Подождём. Тебе всё равно нечего делать, так ведь?       Грушницкий, сняв шинель и повесив её сохнуть на кресло, сел в угол освободившейся кровати. Вид у него был уставший, но отчего-то довольный. — Спать хочу. — Шёл бы домой. Я, между тем, не планировал вставать в такую рань, — сонно моргая, я решил хотя бы попытаться ещё поспать, пусть даже с Грушницким в комнате, поэтому лёг обратно. Юнкер тут же положил голову мне на грудь, укрываясь одеялом. — Далеко. — Минут двадцать. — У меня больная нога! И вообще, что ты меня гонишь? Я не имею права просто прийти к товарищу? Такая у нас теперь крепкая дружба?! — вспылил он, тыкая меня пальцем в бок. Пришлось крепко перехватить ему руки, чтобы не буянил, но ему это, казалось, только нравилось. — Tu es juste un problème, — вздохнул я, ненавязчиво гладя пальцами его волосы. — Хочешь, я уйду? Хочешь? Да пожалуйста! Я даже с княжной сегодня буду танцевать, а ты кусай локти. — Мне всё равно. Уймись, я тебя молю.       На удивление, он смолк, однако опять заснуть из-за постоянного ворочания и суеты я не мог. Было похоже, что он чем-то взволнован, и мне даже не пришлось спрашивать — Грушницкий выдавал всё, увидев хоть намёк на то, что собеседник готов (или не готов, ему всё равно) его слушать. — Я опасаюсь того, что разобью княжне сердце. Я ей точно понравился, — романтическим шёпотом сказал он. Я даже не стал думать, попытка ли это вызвать ревность, или он серьёзно так думает. — Не волнуйся. Не думаю, что на тебя вообще может без ужаса и смеха смотреть женщина, так что и сердце ты никому разбить не можешь. Живи спокойно.       Возмущённый такой дерзостью, Грушницкий вскочил и начал бубнить под нос о том, что его никто не уважает, и в целом весь мир против него, пока наконец не вышел на улицу, но через минуту, стуча от холода зубами, возвратился и сел на подоконник. — Но всё же, как думаешь, если бы я княжне пообещал жениться, благословила бы её княгиня? — Ты вчера говорил, что жена тебе не нужна. И дети с поместьем тоже. — А я, может, передумал. Я, к слову, ходил в церковь, ну, здешнюю, ты её видел. Видел же? Так вот, ночью прихожу, одухотворённый полностью, а там иерей с дьячком за алтарём водку хлещут. Никакого Бога в этой стране! Слышишь, беспредел какой творится?       Я слушал вполуха, иногда хмыкая и кивая. Сам я для себя отметил, что никому другому не позволил бы и половины того, что позволял Грушницкому. И тут я уже точно знал, что дело не в крепкой дружбе.       Впрочем, под его вновь разгоревшуюся страсть к длинным речам, я уснул, и часов до десяти меня даже никто не тревожили. После, конечно, Николай потащил меня на улицу, проветриться, но не на бульвар, а ближе к Машуку, загоревшись идеей дойти до вершины. Я был решительно против идти по скользкой земле полтора часа кряду, да ещё и сквозь лес. Он горестно повздыхал, и всё же согласился просто обойти гору. Он всё время пытался взять меня хотя бы за руку и заполнить моё молчание своими разговорами. У меня начала гудеть голова. Я знал, что просто просить его замолчать бесполезно — он в лучшем случае обидится и уйдёт, в худшем — обидится и продолжит идти молча, но уже с нескрываемым презрением в глазах. Пришлось прижать его к дереву и долго целовать, до краснеющих щёк и больных губ. Тогда уж он закрыл рот, глуповато улыбаясь, и до Лиговских мы дошли в полной тишине и спокойствии, не считая того, что руку мою он не разжимал.              Но я разве мог ему отказать?