Испепели

Ночью капитан не могла уснуть. Ее одолевала жгучая тревога, следствие кровавых лет в пылу войны. Она долго лежала с открытыми глазами и мучилась, думая о прошлом, изредка вздрагивая и давая себе слово заснуть. Но сон все не шел. Дышать было тяжело, в голове творился настоящий хаос. Перед глазами, как всегда в это время, стояла картина одного из тех жутких кошмаров, что возникают в темноте: выжженная равнина, и над ней, охваченные огнем, уходят в небо черные кресты. Нет, Смоллетт больше не могла этого выносить. Ей нужен был свежий воздух. Выпраставшись из постели, она решила пройтись по палубе. Ночь была ясна, вода спокойна. По палубе, сопровождаемый сухим шорохом волн, легко и бесшумно скользил ветер, в стороне, за шканцами, притаилась тьма. Великолепная ночь. Вокруг был мир открытого моря, казавшийся еще прекраснее, чем всегда. Смоллетт охватило странное оцепенение. Какая тишина! И только звук плещущихся о борта корабля волн был сродни музыке, мягко играющей в воздухе. Выйдя на квартердек, Смоллетт взглянула в темноту на горизонте, и губы сами зашептали молитву. Только так душу ее и можно было ободрить в этой ночи, которая не приносила покоя. Джон, все это время также бывший не на кубрике, а отсиживающийся наверху, поглядывая на мирный и безмятежный пейзаж, вдруг заметил капитана, стоящую в стороне, на шканцах, и тоже глядящую вдаль. Она не замечала его и продолжала молиться. Внутренне, Джон задался вопросом, о чем она думала. Возможно, грешным делом, вопросом и о том, мог ли именно он быть причиной ее мыслей. Или, может быть, ее пребывание на этом корабле, сам этот корабль заставляли ее глубоко задуматься о своем былом опыте, своем прошлом в Королевском флоте. Но в любом случае сейчас она была ближе к небесам, думал Джон и откровенно любовался ею; задумчиво молчал, наблюдая, слыша обрывки молитв. Ему было интересно, с чего вдруг этой холодной женщине так жарко молиться. Это было незнакомо и странно. Он и предположить не мог, что в ее душе. Джон ждал. Ждал, пока она откроет свои истинные и самые глубокие мысли. Он был дьявольски терпелив. Он умел ждать, ведь, если делать это достаточно терпеливо, обязательно получишь то, чего желаешь. Как говорится... "У терпенья горький корень, но его плоды сладки". Джон знал, что будет наслаждаться этим плодом, и плод этот будет слаще, чем что-либо еще. Эта мысль заставляла сердце в груди его пылать Кончив молитву и развернувшись, Смоллетт наконец увидела Джона. А Джон успел заметить, как после молитвы Смоллетт воспряла духом. Повисло молчание. Он готов был поверить в то, что Смоллетт явственно ощущала напряженность между ними и что она точно что-то задумала. Или делала вид, видя, какие взгляды он бросал на нее. На самом деле она, похоже, была слишком горда, чтобы позволить этому зайти слишком далеко. – Добрый вечер, капитан, – сказал Джон мягко и тихо. Хотелось посмотреть, как она отреагирует. Он знал, что этот мягкий, очаровательный тон застанет ее врасплох. Но вот как. Видя, какими глазами она смотрела, он начинал замечать в себе безудержную и негаснущую страсть. – Добрый, – прозвучало холодным тоном, одновременно несколько грубым и нежным. Джон поднял бровь. Он не ожидал такого. Может быть, другой реакции... Такова была ее гордыня. И у него внутри колыхнулся огонь от еще более уязвленной гордости. Джон сделал глубокий вдох и решил сменить тактику и действовать более прицельно, хотя и не без галантности. Он был человек действия, больше привычный к насилию и жестокости, чем к обаянию и мягкому убеждению. Пусть это будет для него усилием. Это будет тяжело для него, но пока он должен был остаться спокоен и не проявлять пассивной агрессии. Только так мог он победить в этой битве. Можно было сказать, все его внимание было сосредоточено лишь на полной сохранности нервов. – У вас есть минутка поговорить, капитан? – Конечно. Я не спешу. – Спасибо, капитан, – Джон кивнул. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и взглянул прямо на Смоллетт. Собирался рискнуть, надеясь, что не проиграет... Сделал ставку на то, что поймал ее на противоречии между первоначальным импульсом негодования и скрытым согласием. Выдавил добрую, сострадательную улыбку. Смоллетт никак не могла бы устоять перед этой улыбкой, что как бы говорила: "Я хороший человек. Вы можете мне доверять". – Какую ж тему вы хотите обсудить, мистер Сильвер? Джон не знал, что ему сказать, поэтому решил побыть честным. – Я хочу поговорить о вас, капитан, – быть мягким, сострадательным тоном, вот его нынешняя стратегия. Сейчас он был готов быть мягким, заботливым, и терпеливым и пройти долгий путь убеждения. Если бы его тон был иным, от этого бы пострадал его успех. – Обо мне, да? Храбро с вашей стороны, мистер Сильвер, – капитан вопросительно подняла бровь. Взгляд был у нее холодный. Было видно, что она ставила свое достоинство выше этого. Она не получала удовольствия от беседы. Но раз уж он начал разговор таким образом, она была уверена, теперь он не отступит. Джон фантомно осклабился. Он чуял, что она сейчас защищалась. Дала слабину, это слышно было по ее голосу и видно по выражению лица, которое все еще сохраняло ледяное величие, хотя она уже сжимала губы. Ее застали врасплох. Она к этому не привыкла. Ни одна женщина к этому не привыкла. Ни одна женщина не может устоять перед доброй, мягкой, очаровательной улыбкой. Даже женщина с таким поведением, как капитан Смоллетт. Особенно когда очарование сдобрено ядом. Джон не сдастся. Это его момент и его возможность сломить ее. Пусть даже этой глупой и немного наивной добротой. И именно этим взглядом. – Да, капитан, – пошел ва-банк. – Так что вы хотели сказать, мм? – Вы красивая женщина, капитан, – говоря это, Джон смотрел ей прямо в глаза. Он наблюдал, как она напрягалась: ее лицо, несмотря на ледяную невозмутимость, покрывалось дымкой гнева, а руки подрагивали и сжимались в кулаки; но она держала себя в узде. Очевидно, ошеломлена и обезоружена. Чары начали работать... Или яд? Или и то, и другое одновременно. Смотреть в ее глаза сейчас было интересно, безумно приятно, словно теперь он был совсем близко к опасности. Настолько близко, чтобы протянуть к ней руку. Между бровями Смоллетт очертилась морщинка. Она хмурилась, но пока без какой-либо агрессии. Это была просто ее усталость. Его слова... Сильвер просто не представлял, как часто она слышала эти слова в свой адрес. – Теперь слушайте внимательно, мистер Сильвер. Во-первых, мы на корабле, а во-вторых, я капитан. Здесь нет вопроса об отношениях полов. Пока мы в море, я капитан, и это единственный выход. Не женщина, не украшение. Запомните это хорошенько, господин кок, и держите свои комплименты при себе. – Капитан Смоллетт... – Джон был немного ошеломлен ее ответом. Ее серьезностью. Ее уверенностью. Казалось, что она не только пробовала его на прочность, но еще и считывала его настроение. Было видно в непроизвольном движении ее взгляда. Джон был человек действия, силы и жестокости. Эта женщина, капитан Смоллетт был другая. Не тот обычный тип женщин, с которыми Джон привык иметь дело. Видя перед собой ее, он чувствовал себя неуверенным. Твердость ее характера, доведенная до крайности, и отторгала, и странно возбуждала. – Что-нибудь еще, что вы хотели бы обсудить, мистер Сильвер? – продолжила она с легкой досадой. Сильвер действовал ей на нервы. Неудобный человек. Еще бы, атаковать в столь пошлой форме... Несуразица. Джон смотрел на Смоллетт, снова ей в глаза. Он все еще молчал и теперь выглядел так, будто мог вот-вот потерять контроль. Он хотел бы отчитать ее. Поставить ее на место. Женщина, женщина на борту его корабля, которая по всем неписанным законам должна была бы принадлежать ему. Но теперь... она сказала эти слова. "Не женщина, не украшение". Между ними возникла новая, холодная дистанция. Капитан для него в мгновение ока стала не той. Ее красота больше не имела значения. – Думаю, мы закончили. Спасибо, капитан. – Свободны, солдат, – в ее голосе послышалась уничижительная нотка. Джон отвел взгляд. Он чувствовал, как плотно стиснулись зубы. Его лицо слегка покраснело. Солдат... Солдат! Слова капитана сильно задели его. Он хотел что-то ответить, показать ей, что такое "солдат" на самом деле. Поставить. Ее. На место. Но в этот раз Джон так и не стал вновь человеком действия и насилия. Отводя взгляд, Джон боролся сам с собой за сохранение самообладания. – Очень хорошо, капитан. – Мне не нужна ваша оценка. Знайте свое место, повар шхуны "Испаньола". И спокойной ночи. Не забывайте об утренних обязанностях и не проспите их. Это будет нехорошо с вашей стороны, – капитан степенно удалилась, направляясь в свою каюту. Ведьма морская, не иначе. Джон молчал, в сердце копилась злость. В мозгу пульсировало желание разразиться гневным воплем в адрес Смоллетт. Но он должен был бороться с искушением и боролся изо всех сил. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Ее слова, почти что "Знай свое место, морячок, и не ерепенься!", били как кинжалы. И Джон был полон решимости заставить капитана заплатить за свою наглость высокую цену. Завтра ночью последнее слово будет за Джоном. Завтра ночью капитан Смоллетт пожалеет о своем поведении.