Ахриман

Тома вырастил человек другого кроя и иной эпохи: эпохи, которую он не знал и не желал, наверное, застать. Кир Ахриман, — бешеный взгляд, полная глухая тьма, отдающая огнём, в сознании; нездоровый, практически маниакальный собачий смех, — выделяется на фоне британцев, как только может выделяться нечеловек. Том не мог залезть к ней в мозг с тех самых пор, как она закончила Хогвартс, и только став взрослее, понял: к сумасшедшим в голову не войти, а если и войти, то никогда больше не выйти, потому что из сознания Кир дышит огонь её тщательно взрощенной ярости, бессильной, — что странно для такой способной волшебницы, — и от того особенно яркой. Кир смотрит на него, её рыжие глаза блестят так, словно она уже знает, зачем он писал ей, зачем просил о встрече, зачем искал способы передать письмо так, чтобы не заметили ни гоблины, ни авроры. Зачем ему потребовалось рандеву с человеком, связь с которым может привести в Азкабан. И когда Том начинает говорить, она улыбается. С каждым словом её оскал всё шире и шире, Кир радуется его мыслям, радуется идеям своего названного родственника. Том когда-то разделил с ней фамилию, и после забыл свою старую так, что даже окклюменция не помогла вернуть память. Он уверен, что она помнит — но не спрашивает. Тому, что мертво, лучше оставаться мёртвым. Кир уже давно не та девочка, которую он назвал сестрой. Та Кир была человеком. Нынешняя — не особо похожа, но привязан он к ней по-прежнему. И сам Том взрослый, но сейчас ему, кажется, нужен совет кого-то более взрослого, потому что он не знает, что делать. Кир отстукивает пальцами по столу, — военный марш, понимает Том вдруг, — с торжественным лицом и голодным взглядом. Она слушает его молча, замогильно улыбается, пребывая в своих мыслях. Она уже что-то предчувствует звериной сутью. — Ты, значит, — тянет Кир с непонятным весельем. — Хочешь поменять мир. — На мир я пока не замахиваюсь, — возражает Том. — Мне бы только страну. Сестра качает головой, и непривычно коротко остриженные пряди, небрежно уложенные назад, падают ей на лицо. Она всегда любила одеваться по маггловской моде, причём по мужской, и сейчас, с тёмными волосами по уши, в своей вечной распахнутой рубашке и военной шинели — сравнительно недавно отгремел сорок пятый год, у Тома отвратительные ассоциации с шинелью, — она будто только что трангрессировала с передовой. От неё пахнет войной. Том никогда не слышал запахи так, чтобы чувства окружающих оседали на языке, Том никогда не был оборотнем, но сейчас ощущает это кристально чётко. Мимо проходит официантка в короткой рабочей мантии. Они провожают её взглядами, не нарушая молчание, пока она не скрывается на кухне. Столики в этом… заведении Лютного, — в уважаемом ресторане Кир привлекала бы много внимания, а в злачных местах ужасно мало шансов на конфиденциальность, — зачарованы на тишину, но они оба всё ещё слишком по-маггловски мыслят, чтобы до конца доверять невидимому. — Я же женилась, — вдруг радостно говорит Кир. — Нас обвенчали в Мексике, в храме культа Смерти. И весело смеётся непонятной для Тома шутке. Мысли в её голове меняются быстро, она думает раскидисто и во всех направлениях сразу, по щелчку меняя тему для разговора. Кир умна, и Том тоже не идиот, но у него не получается предсказывать её поведение. В том числе поэтому он и хотел её увидеть. Ему нужен разговор с тем, кто сметает шахматную доску вместо продолжения партии с гроссмейстером. — Ты не позвала своего любимого брата на свадьбу, — он кривится в притворном осуждении. — Не смогла связаться! — оправдывается та с прежним задором. Том склонен ей верить: у него самого попытки дописаться ей заняли около полугода. — Да и ты ничего не пропустил. Всё равно посреди церемонии ворвались местные авроры. — Исключительная невежливость. — Но повенчать нас успели, — успокаивает она с оскалом. — Потом, правда, пришлось пострелять. И Том даже не уверен, «пострелять» это про магическое противостояние, или Кир действительно достала откуда-то автомат и разнесла здание церкви бедного культа. Он бы не удивился. Крепких нервов твоей жене, думает он. Том верит в бессмертие сестры почти также, как в Бога, но для этой веры ему потребовалось прожить с ней всю жизнь и вживую несколько раз увидеть, насколько трудно её убить. Он не уверен, что неизвестная девушка видела настолько же много, хотя, вообще-то, последние десять лет Кир провела плодотворно. Вот на уровне «когда ты успела попасть в международный магический розыск» плодотворно. — Что же касается тебя, — она указывает на него двумя пальцами. Не моргает, и Том глядит в звериные глаза на человеческом лице. — Ты мыслишь вперёд своего времени, Том. Это хорошо. Ему кажется, это плохо. Будь он ребёнком своего времени, воспитанным войной и Британией конца двадцатых годов, жить было бы намного проще. Он не задавался бы вопросами, не ставил себе цели, которые Кир, не сомневаясь, назвала попыткой переиначить мир. Том был бы здесь своим. И не чувствовал бы себя безмерно одиноким, непонятым ребёнком со странными словами на языке. Иногда, когда он был моложе, ему казалось, он придумал себе Кир, желая объяснить себе, что отличает его от других. А потом она врывалась в Хогвартс тайными ходами, ждала его в Хогсмиде или приносила откуда-то деньги на новую одежду и книги. — Смысл от этого, если я ничего не могу сделать, — Том поджимает губы. Чтобы занять руки и отвлечь сестру от своего меланхоличного состояния, он тянется к небольшому глиняному чайнику и разливает им по кружкам травяной сбор. Судя по пристальному взгляду, никого он этим манёвром не обманул; тем не менее, Кир внимательно принюхивается к своей кружке, прежде чем сделать глоток и продолжить говорить. Том специально привередливо уточнял у официантки, какие травы входят в чай, чтобы случайно не напоить её никакой волчьей отравой. — Магглорождённые в нашем мире имеют мало веса, — она хмыкает, и Том улавливает в её настроении смутную, необъяснимую иронию. — Всё было бы проще, будь ты аристократом. Но какой смысл бороться за мёртвое, правда же? — Аристократы вполне себе живые. И очень влиятельные. — Мёртвые, — отмахивается она, жмурясь от горячего чая. — Они не годны даже на корм для псов. Маги пытаются играть в восемнадцатый век, Том, но правда — правда в том, что аристократы своё отжили, и потому так цепляются за свою власть. За былое величие, еду из серебряных тарелок… за знания. Последние слова звучат с насмешкой. Том знает, она презирает наследственность. Кровь, говорит Кир, из каждого течёт одинаковая. И это для неё главное. Ему проще было расти: у него остались вещи сестры, её книги и конспекты, её навыки по выживанию в обществе, над которым она могла хохотать во весь голос, наплевав на осуждение; её, взрослого мага, помощь. Кир справлялась без проторенной дорожки, и даже земли под её ногами, как понял Том, не нашлось. Небо было, чистый простор, но вместе с тем — отсутствие опоры. В Англии столетиями умирали маги, и даже в эпоху ужасающих событий их потомки могли обратиться к опыту прошлого, увидеть, что земля Британии переживала и худшие катастрофы, получить от этого надежду и силу сражаться. Из истории народа, из древности и общности складывается менталитет, которого Кир лишена. Её прошлое иное, прожитое не в этой стране и не с этими людьми, и обратиться, опереться на события минувших дней она не способна. Том не спрашивает у неё, что породило её, что дало ей характер, но по её странствиям, по отсутствию дома и прогрессирующей болезни разума понимает — здесь этого места нет. То ли эпоха не та, то ли сам мир чужой. Кир до собственного безумия была одна. К тому времени, как он смог это понять, её поздно стало спасать. Из Норвегии сестра вернулась совершенно другой: сильной, но чуждой ему ведьмой с волчьими глазами. — Попробуй объяснить это аристократам, — качает головой Том. — Они даже до мысли о том, что передавать власть нужно, когда меняется время, а не по вине ножа в спину, дойти не могут. — Авады, — мерзко улыбается Кир. — Том, мы в мире магов. — Прости мне мою забывчивость. — Прости аристократам их закостенелость! — она хихикает, но в момент становится серьёзной, впиваясь в него огненным взглядом. Ему вдруг кажется, что она поняла из его слов гораздо больше, чем он сам хотел сказать. — То, о чём ты говоришь, Том, это государственный переворот. — Я ничего не могу сделать, — шипит Том, еле удерживая себя от щёлканья змеиного языка. — Магглорождённые поддерживают меня, они слышат меня и согласны со мной, но какой в этом смысл, если власти у них никакой? Всё в этой стране сосредоточено в руках аристократии. Мне нужен доступ к их кругам. — Не нужен. Том недоумённо моргает, сбитый со своей злости внезапными словами. — Что? — Не нужен, — с удовольствием повторяет Кир. Откидывается на спинку стула, снимает перчатки — кисти рук у неё оказываются забиты очередными символами, призванными то ли увеличить магическую силу, то ли заставить другие символы не детонировать от совмещения разных стилей и языков. Покрытыми узорами пальцами она вытаскивает из пачки сигарету, поджигает щелчком. Том безмолвно отказывает, когда она протягивает ему пачку. Пожав плечами, Кир затягивается и прикрывает глаза. — Ты хотел просить у меня помощи в государственном перевороте, — продолжает она. — Я хотел лишь совета, — с нажимом поправляет Том. Почему-то ему кажется, что дальше он не услышит ничего хорошего. — Но я не могу его тебе дать, — Кир с умилением смотрит на него, как на ребёнка, делающего первые шаги. Может быть, таковы были и её первые шаги к безумию — мысли о неправильности системы, о гнилых сваях, омытых кровью, на которых она стоит, о силе и знаниях, которые нужно себе выгрызать, иногда даже буквально: Том помнит, как Кир вернулась из Норвегии. Тогда её зубы стали острыми. Может быть, когда-то и она думала обо всём, о чём он рассказывает ей сейчас. — Почему? — выдыхает Том. Он не надеялся, что сестра даст ему план. Скорее, он отчаялся настолько, что цеплялся за призрачный шанс увидеть ситуацию с иной стороны — и теперь ему слишком тяжело снова оставаться ни с чем. Кир вздыхает со снисходительностью старшей сестры. Почти как раньше. — Потому что я человек из другого времени, с другой земли, — отвечает она. — На моей родине государственному перевороту люди предпочитали военный. И безмятежно улыбается. Вот только смертью, войной от неё пахнет сильнее, чем табаком.