Ахриман

— Ритуалы берсерков и ульхеднаров запрещены, — осуждающе говорит мужчина, — в магическом сообществе с одна тысяча сто пятьдесят седьмого года. Неловко-то как. — Я могу извиниться? — предлагает Кир. У неё критически не хватает сил на панику, не хватает сил даже придумать действенный хитроумный план — да хоть какой-нибудь план, если честно. После того, как она неделю носилась по лесам Норвегии без палочки, то вырываясь из волчьего желания рвать-охотиться-убивать, то снова погружаясь под воду в собственном разуме, ей хочется только лечь и уснуть часов примерно на двадцать. Камера в магической тюрьме, наверное, тоже звучит неплохо. По крайней мере, там есть лавки. И нет снега. Кир не ожидала, что скандинавская природа произведёт на неё настолько сильное впечатление, но тут, видимо, роль сыграло предсмертное состояние вкупе с ритуалом — вместо ужасной боли она провалилась в какую-то морально-нравственную пропасть, и это вдруг оказалось страшно до мурашек. Она была то ли не готова, то ли душой слабее, чем верила: бахвалясь, взяла себя на излом, но не выдержала и пошла трещинами. Слишком уж много всего долгое время крутилось в её голове совершенно без её ведома. Лучше бы, наверное, вообще не трогала — Кир ещё не успела решить, лучше жить, вечно убегая от глубоких пугающих размышлений, или жить с болезненной ответственностью, какая появляется только от принятия себя и окружающих обстоятельств. — Вы осознаёте тяжесть своего преступления? — усталый голос британского мага, человека, присланного из английского посольства по причине полнейшего непонимания Кир норвежского, вырывает её из остаточной задумчивости. Она демонстративно потряхивает руками в кандалах, которые выглядят так, будто в них судили берсерков и ульфхеднаров ещё в том самом одна тысяча сто пятьдесят седьмом году. — Это очень доходчиво, — говорит она, кивая на цепи. Видимо, в её голосе маг не слышит должной серьёзности, потому что хмурится: — В Британии за это полагается пожизненное заключение в Азкабане или, в случаях с отягчающими обстоятельствами, поцелуй дементора. Вас будут судить. Ей требуется секунд двадцать на то, чтобы непозволительно сонный и уставший разум проанализировал ситуацию и выдал неутешительный вывод: желание норвежских авроров её посадить плохо стыкуется с её планом вернуться в Англию вот-прямо-сейчас. Взвинченные террором Грин-де-Вальда европейские маги наверняка выдадут ей максимально строгий приговор без долгих раздумий. Из плюсов: Кир так и не нашла свою палочку, возможно, даже случайно сгрызла её клыками в лесу, — заострённые зубы, к которым ей всё ещё трудно привыкнуть, жутко чешутся, — поэтому британцы не могут её опознать, а норвежцы не воспринимают всерьёз. Из минусов — всё остальное. Маг ещё пару минут пытается добиться от неё имени, а потом выходит и оставляет в одиночестве полумрачной камеры. Кир молча смотрит ему вслед, пока дверь не закрывается, и с той стороны не гремит, сильно задевая чувствительный слух, засов. Она снова переводит взгляд на кандалы. Без палочки её возможности сильно ограничены, но не минимальны… У неё же уже есть план. Наглый, непродуманный, основанный лишь на безбашенности — может и сработать, вообще-то. — Попытаться стоит, — негромко тянет Кир, стараясь убедить саму себя. Ей не хватает знаний о магических законах, особенно, о законах Норвегии, чтобы хотя бы примерно представлять, что с ней сделают за неудачу, но она понимает, что это вряд ли ей понравится. Положение оборотней в мировом обществе шаткое, могут просто швырнуть Авадой без объяснений. Ну, она очень постарается этого не допустить. Кандалы достаточно широкие, чтобы у неё получилось направить пальцы одной руки на другую. Тщательно вспоминая заклинание, которое уже давно выполняла на голой воле, она отчётливо произносит: — Глациус. И ничего не происходит. Никто не обещал, что получится с первого раза. — Глациус! На браслете расцветает хрупкий, через мгновение растаявший иней. Это простое заклинание, безобидное по своей сути, и раньше Кир использовала его, чтобы охлаждать чай и воду до комфортной для себя, — близкой к нулю, — температуры: родившись в краях, где погода крайне редко балует теплом, она плохо переносит жару уже вторую жизнь подряд. Но сейчас ей нужно кое-что другое. — Глациус! — на этот раз иней не тает. Кир секунду разглядывает светлые узоры на железе: охлаждённая сталь неприятно ощущается на голой коже, и она только сейчас задумывается о том, как отреагирует рука на заморозку ниже сорока градусов. Волчья природа, она надеется, спасёт от потери конечности, но привычное заклинание вдруг отдаёт снегами норвежского леса, где она чуть не умерла, и даже добровольность этого действа с трудом смиряет подсознательную панику: ей совершенно не нравится это чувство. Непрошенная тревога змеёй сворачивается в животе. Пальцы начинают еле заметно подрагивать. — Глациус, — очевидно, на этот раз заклинание не срабатывает. Она недовольно приподнимает губы, сжимает кулаки — ладони будто чужие, слушаются с опозданием, тело откровенно не хочет продолжать, стоило лишь задуматься. Все проблемы от лишних мыслей. Все проблемы от лишнего страха. Ломать свежие преграды в голове должно быть легче, чем застарелые, присохшие к душе и памяти, но логика в отношении человеческого разума не работает, как ожидается. — Глациус, — чеканит Кир. — Глациус! Тревога превращается в злость. Эмоции, противоречащие рассудку и мешающие ей поступить так, как нужно, воспламеняются ярче сухой соломы, вспышка ярости на собственную уязвимость прокатывается по телу жаркой волной. Она ненавидит быть слабой. — Глациус! Правая рука немеет, скованная по предплечье её собственной магией, холод вгрызается острыми звериными клыками, и она на секунду не может сдержать тихий, сдавленный звук, чем-то похожий на скулёж. Страх заставляет подорваться на ноги, хочется куда-то бежать, лезть на стену, избавиться от этого мерзкого чувства — то ли онемения, то ли паники. Кир с размаху вбивает себя в стену камеры, выставив вперёд скованные руки. Браслет на правом запястье раскалывается напополам. Обломок цепи со звоном отлетает куда-то в угол. Она тяжело вздыхает, останавливается силой, из остатков разума заставляя себя не сжаться, подобрав под себя пожранную холодом руку. «Беги или бей» бушует внутри, но бежать некуда, а бить некого, и порыв эмоций становится саморазрушительным: Кир остервенело царапает потерявшую чувствительность конечность, пытаясь вернуть ей подвижность, срывает корку льда сверху и доводит предплечье до кровавых следов, но это не помогает. Вспышка не угасает, заливает за глаза силой и адреналином, заставляя подрагивать от желания бежать-бить-колдовать-опять бежать-делать хоть что-нибудь. Пошатываясь, она подходит к стене, становится прямо у двери и опирается спиной на камень. Этот холод слабоват и едва ощущается сквозь рубашку, а может, просто её состояние не даёт ей в полной мере оценить температуру. Не важно. — Не важно, — тихо повторяет она. Сердце колотится быстро, но ровно, и этот ритм почти гипнотизирует; шумит в ушах боем барабанов с неуместной торжественностью момента. Она замирает, как готовый к атаке зверь, чуть покачиваясь в такт ударам и гулу крови внутри. Свет пропадает — кто-то встаёт перед дверью. Прислушивается. Кир прислушивается в ответ, разбирает даже чужое дыхание, тихий шелест мантии при движении. Человек не движется, ожидая, пока она подаст хоть какой-то сигнал о своём состоянии, но она молчит. — Эй! — слышится с той стороны. — Går det bra? Кир моргает. Она знает немецкий, но норвежский звучит иначе. Необъяснимо мягче, в нём не хватает резкости и возраста, но есть какое-то неуловимое этничное звучание, отдающее солью и севером. Когда она не отвечает, слышится скрип отпираемого замка, и в ту же секунду кровь внутри вскипает. Кир проводит языком по губам; на них ощущается фантомный привкус железа, но она не знает, откуда, не планирует, не планировала никого убивать. Она всегда предпочитала сбегать, потому что её сил не хватало — там, где заканчиваются слова, она теряет преимущество бесстрашия и отсутствия авторитетов. Стальная решимость вдруг на мгновение сменяется растерянностью: ей нужно бежать, но неужели она способна на нечто иное? На кровь, оседающую на губах? В груди что-то сбивается с ритма. Слишком слабое, чтобы быть страхом, но слишком сильное, чтобы не заметить. Если Кир начнёт бояться сама себя, всё потеряно — это чувство парализует её и сожрёт и без того небольшую свободу. Некогда бояться себя, нельзя бояться себя, потому что она сама — единственная, кто в любой ситуации будет на её стороне. Тем более, нельзя поддаваться этому чувству, когда в мире война. И Кир бьёт. В тот самый момент, как норвежец отпирает дверь, она со всей силы, без замаха целится ему в челюсть. Не ожидавший такой прыти от недавно засыпавшей на ходу девчонки в кандалах, маг оглушённо отшатывается, пытается поднять палочку, но не успевает: Кир вскидывает ногу, выбивая оружие. Тело протестующе ноет пару секунд, а потом всё топит адреналином. «Бей или беги?» Бей и беги тоже подойдёт. Чужая палочка обжигает пальцы, и она не тратит время на то, чтобы попытаться снять браслет с левой, рабочей руки. Кир отталкивает от себя аврора, взмахивает рукой, наматывая обломок цепи себе на предплечье, и срывается с места. С каждым шагом её несёт всё быстрее, она расталкивает людей, пытаясь одновременно выставить щиты. Кир даже не смотрит, сработал ли Протего, просто колдует его снова и снова, надеясь, что это убережёт от шального Ступефая. Позади слышатся крики, что-то на норвежском, топот, а потом — потом вслед начинают лететь заклинания. Местные стражи порядка быстро сориентировались, но этого стоило ожидать. Её ждут на выходе? Где здесь вообще выход? Она не помнит, как её притащили сюда, слишком была в невменяемом состоянии, может, они даже трансгрессировали, пока она не могла толком стоять на ногах. Сейчас бежать к дверям будет глупостью, это первое, о чём бы подумали маги. Пока в неё не летит ничего смертельного, но это лишь от того, что здесь есть другие люди, в которых можно случайно попасть. Не все так легко переносят проклятья в спину, как оборотни, некоторых может и подкосить. Её заносит на повороте — Кир вдруг осеняет, она цепляется руками за стену, оставляя на кирпиче мелкие царапины от когтей, и взлетает на второй этаж. Наверняка стёкла здесь зачарованы от выбивания снаружи, чтобы никто не смог атаковать, но изнутри? При её появлении на этаже начинается гвалт, кто-то вскакивает со своего места, но она уже увидела в конце коридора огромную оконную раму. Ей стоит быть благодарной любым богам за то, что в Норвегии штаб аврората, — или куда там её притащили, — не располагается под землёй, потому что Кир закрывает голову локтями и… Прыгает. Мать его, она действительно прыгает. Никогда раньше её побеги не приобретали такой масштаб, никогда раньше она не ставила на кон настолько много — при ударе о землю из тела выбивает дух, в ушах звенит, а руки скользят по осколкам стекла, и она полностью теряет ориентацию в пространстве. Беги! И глухая злость внутри поднимает голову, до мерзости знакомые мысли, те мысли, которые она всегда отгоняла от себя, всплывают следом за её природой: они пытаются её уничтожить, ей нужно защититься. Она может защититься. Она будет в своём праве, если кто-то умрёт. Убей. Нельзя людей убивать. Это преграды, которые не стоит переходить, даже если убийство, как говорят, раскалывает душу, есть и более приземлённые причины: потому что другие люди заслужили жить не меньше, чем она. Потому что смерть нужно уважать, даже если это старая, вечно голодная сука с отвратительным чувством юмора. Потому что там, где приходит лёгкость убийства, уходит желание искать другой путь. Беги! Какие боги бросили её сюда, оставили наедине с бушующей внутри обидой и яростью, почему они дали людям свободу воли, единственным из существ, и вдруг решили, что имеют право распоряжаться их жизнями? Разве это справедливо? Разве она не имеет право на то, что позволяют себе они? Чем она хуже? Кир ведь может. Убей. Она рычит. Ей приходилось защищаться и нападать, и вся история, которой она была окружена с детства, — со своего первого, позабытого детства, — написана кровью, смертями и войнами, и иногда нет иного решения, как нападать, бить со всей силы, и тогда жалеть нельзя, потому что плохое время растит для себя палачей и зверей, тех, что будут его защищать, и тех, что его уничтожат. Но разве сейчас этот случай? Беги! Беги-беги-беги. И Кир бежит. Точнее, кажется, не Кир: сознание всё ещё обрабатывает боль и панический ужас от падения, когда инстинкты заставляют взрыть землю и сорваться с места. Слепая от шока и собственной смелости, она несётся куда-то в город, метаясь по улицам, — не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся! — беспорядочно плутает по переулкам, — быстрее, быстрее, быстрее! — и даже недовольно урчит на людей, что-то возмущённо кричащих от случайных столкновений. Кир сжимает в руках палочку, пытается ускориться ещё больше, но только начинает выдыхаться. Не останавливается. Она выполняет нужный взмах прямо на бегу, подпрыгивает, оборачиваясь вокруг себя, и в следующее мгновение её выкидывает куда-то в ночной город, где нет людей. А потом — в лес. Следом — шумное место, от запахов кружится голова. Деревня. Площадь. Снова лес. Спальный район магглов. Снова город. Окраины. Тёмный переулок… Стоп. Достаточно. Кир замирает, словно остановленная заклятьем, спотыкается, пошатывается и не удерживается на ногах. Вокруг неё не холод, но свежесть наступающей ночи, колыхание высокой травы за ближайшим забором, в которой громко стрекочут цикады. Она медленно усаживается на грязную землю, привалившись спиной к стене, совершенно не переживая за состояние и без того потрёпанной одежды. Тело, кажется, израсходовало все экстренные запасы; Кир поднимает голову, глядя на вспыхивающие серебряные звёзды, далёкие и мелкие, как рассыпавшаяся алмазная пыль. Небо неоднородно, и она не движется, завороженная выцветанием рыжего заката, светлыми пятнами облаков на фоне стеклянного неба и тихим ветром. Всё кажется обманчиво мирным. На мгновение Кир правда позволяет себе выдохнуть, позабыв и про оставшийся на руке браслет, и про чужую палочку, и про вновь занывшие после забега руны, выбитые на спине. А после переводит взгляд на онемевшую правую руку — рукав рубашки от плеча пропитался кровью. Кажется, в какой-то из перебросов её расщепило, а она, в угаре пытавшаяся скрыться как можно дальше, даже не заметила. — Вот же херня, — негромко смеётся Кир. Касается левой рукой, разрывая тонкую ткань, глядя на глубокую рваную рану, перепахавшую всё предплечье, и смеётся громче. Плакать надо бы, да не получается, усталость, перемешанная с горечью, выходит из неё с содроганием, с бесслёзным неровным воем, напоминающим больше смех. — Что за дрянь? — Кир совсем не весело хохочет, откинувшись головой к стене. Выбившиеся пряди из слабой косы путаются и мешают, но она их не трогает. Она вообще не шевелится, зажмурившись и смеясь. — Господи, да когда уже что-то пойдёт нормально? Вой не стихает, только наоборот, накатывает сильнее, захлёстывает с головой будто за всю жизнь разом — отчаяние, удушающее и бездонное, жуткое чувство бессилия вырывается широкой бездумной улыбкой, рефлекторным оскалом для врагов. Вот только врагов нигде нет. Есть желание застыть и никогда не вставать. Она, в конце концов, так устала. И пробивающаяся сквозь глотку тоска уходит, урывками, срывами на захлёбывающийся смех. Остаётся только безучастная меланхолия, холодная и мёртвая, и подрагивающая от последних смешков грудь, и запах волчьей крови и сырой шерсти. Хочется закурить и провалиться сквозь землю. На пару минут можно себе позволить. — Отче! Всё возможно тебе, — тихо хрипит Кир, не открывая глаз, — пронеси чашу сию мимо меня. Боже, я так не хочу сражаться. Она замолкает, сжимая чужую палочку, с обманчивым вкусом железа на губах и в рваной, окровавленной одежде, в очаге театра войны двух миров, в каком-то грёбаном переулке, где нет ни одной живой души, и ни одной души, чтобы опереться, у Кир нет, только ответственность за себя и за маленькую ядерную боеголовку с чёрными глазами, похожими на дуло пистолета в упор. Небо кажется таким огромным, а она под ним — слишком незначительной, чтобы на что-то рассчитывать. Кир знает, сражаться придётся. Но, Господи, как же не хочется.