Побочный эффект

— Санс, иди жрать! — шепчет Папирус из тесной прокуренной кухни, вызывая у соседей штатный приступ мигрени. Батарейный звон раздаётся даже раньше, чем Санс успевает сползти с затасканного матраса, что он привык обзывать своей постелью. Папс же со всей мо́чи тарабанит соседям в ответ, только не по батареям, а по тупорылым головам. Мысленно, конечно же. Вот уже как несколько месяцев на завтрак и на ужин братья едят одно и то же блюдо. Бедность? Лень? Зависимость? Нет-нет, весь фокус заключается в их распорядке дня. Санс таранит невидящим взглядом полупустой спичечный коробок и в очередной раз обнаруживает долю правды во всем известной шутке. Он до чёрных точек трёт слипающиеся натруженные глаза, но всё-таки принимает решение съесть омлет вслепую. Папирус чересчур сдержанно отпивает свой горячий кофе, безжалостно обжигая себе губы, глотку и язык, и медленно вздыхает, любуясь ослепительным восходом в окне. Что-то очень сильно его гложет. Дно пустой чашки впечатывается в стол с такой мощью, что успевший задремать Санс практически катапультируется со своего стула. — То, что эти дурацкие межкомнатные двери не закрываются на ключ, ещё не даёт тебе разрешение так просто вваливаться ко мне в комнату, пока я сплю, Санс. — цедит он сквозь зубы, — Немедленно берёшь свой телефон и удаляешь то, что сфотографировал. — Что, опять те чё-то приснилось, а? — буднично вставляет старший, придерживая рукой тяжёлую голову, чтобы та не упала в тарелку. — Да, что-то мне снилось. — слышен характерный треск плотины, — И посреди этого прекрасного сна меня разбудила вспышка и твой слоновий топот!! — ну просто отвратительное начало дня. А самое гадкое, что сразу после этого перфоманса над ухом прозвенела адская трель будильника, лишившая Папса времени и повода свернуть брату шею в то же мгновение. Санс должен быть по гроб благодарен этой несчастной железяке с циферками! Разбудил бы он Папируса среди ночи — ни одного живого места бы на нём не осталось. — Не, не было такого. Я сегодня крепко спал. — и как только хватает наглости этому раскабаневшему мешку бесполезных костей сидеть перед родным братом, смотреть ему в глаза своими краснющими капиллярными фарами, грозящимися сию секунду лопнуть от перенапряжения, и с важным видом нести эту чушь… Куда он уже делся? Папирус оглядывается и вздрагивает, когда его плеча сзади касается тёплая широкая ладонь. — Британские учёные выяснили, что кофе оказывает куда более пагубное влияние на организм человека, чем ромашковый чай. — если, конечно, не смешивать его с коньяком. Но этот незначительный момент Санс опускает, любуясь на въевшиеся в образ брата мешки под глазами, — Мож, уволишься? В ответ на своё заманчивое предложение он получает секундное молчание и фирменный пронзительный взгляд, заставляющий любого, за исключением Санса, почувствовать себя тупым дебилом. — А харя твоя ненасытная с голоду не подохнет? — рука будто сама перемещается со стола на чужой шиворот, сжимая его в кулаке с каждым словом всё сильнее, — Знаешь, если бы вместо круглосуточного ничертанеделания и отлёживания своих боков ты бы наконец-то пошёл работать, как обещал, то мне не пришлось бы впахивать, как сраной ломовой лошади по шесть дней в неделю! Папирус явно собирается продолжить свой пылкий монолог, но вместо этого вдруг замирает, и Санс предчувствует нехорошее. Подозрительно улыбаясь, Папс всматривается в напряжённое лицо напротив и с упоением вдавливает свой окурок в лежащую на плече кисть, игнорируя впившиеся в него пальцы и искренне наслаждаясь сдавленным болезненным шипением. Он сжимает в ладони уже не ткань, а чужое запястье, до синяков, не позволяя Сансу одёрнуть руку раньше положенного: после таких процедур он как по команде затыкается и сваливает в свою комнату — замечательный бонус. Обычно Санс держится так долго и мужественно, что Папирус, признаться, даже немного завидует его болевому порогу. Редкие крупинки истлевшего табака попадают и на уродующие грубые ладони брата тюремные регалии — к радости Папса: его утончённая натура брезгует таким безобразным методом устрашения. А при том, что Санс ни дня в подобном месте не отбыл, это выглядит… надо отдать ему должное, комично. Довольно хмыкнув, Папирус топит бычок в ромашковом коньяке, с омерзением сбрасывает чужую руку со своего плеча и, не оглядываясь, вальяжно удаляется в узкую мрачную прихожую, где в темпе натягивает ботинки и убеждает себя в том, что на очередное утреннее мозгоправство у него нет ни времени, ни сил, ни лишних нервных клеток. Последние пригодятся ему сегодня для того, чтобы достойно перенести неописуемые кухонные ароматы прогорклого жира и горелых котлет, игнорировать доёбы конченного извращенца в мехах, которого Папсу положено звать «боссом», подавляя рвотные позывы, и оставить целыми безобразные пьяные рожи вечно недовольных едой посетителей. Да, удобно в такие моменты иметь под рукой неубиваемую подушку для снятия стресса. Папс вздыхает: надо было ещё для настроения пару раз хорошенько приложить тупую сансову черепушку об стол. Ну, зато среди остальных серых, измученных и невыспавшихся прохожих Папирус в своей любимой кожаной курточке выглядит круче всех — это неизменно радует! Странно только: почему, когда такой великолепный, прекрасный и смелый молодой «человек» пытается познакомиться с какой-нибудь зазевавшейся девушкой, она начинает истошно вопить и умолять о пощаде? До чего же глупые создания. — Какой у вас… интересный стиль, — разбавляет неловкую тишину припоздавшая бариста зачуханной кофейной будки, куда Папирус заглядывает перед каждым трудным рабочим днём. Возможно, он единственный её клиент. — Вы, наверное, рокер, да? — Я повар. — польщённый комплиментом до глубины души, Папс уже ожидает от усердно ковыряющейся в замочной скважине девушки всего: отвисшей челюсти, распахнутых в неописуемом восторге глаз, аплодисментов и оваций, но она будто бы нарочно равнодушно угукает и не замечает ни горделиво вскинутой головы, ни того, как нервно и важно Папс поглядывает на наручные часы с циферблатом в виде черепа, ни того, как красиво у него сегодня уложены волосы... На всего Папируса ей, кажется, совершенно наплевать. Он принимает это как вызов. — Наконец-то! — выдыхает девушка, когда дверца наконец поддаётся и открывает путь к рабочему месту. Но чья-то крепкая ладонь мёртвой хваткой впивается в её предплечье. — А дальше? — от всей этой невообразимой романтики у Папируса в животе вспархивает целая стая бабочек. Несчастная хлопает глазами, застыв в диком ступоре, и начинает не на шутку подбешивать. — Что вылупилась? Номер свой даёшь мне или нет? — жаль, что такая приятная персона оказалась такой идиоткой. Похоже, люди только и умеют, что беспомощно обзываться, убегать и терять дар речи при виде Великого Папируса. Эта мысль заставляет его расплыться в самодовольной улыбке, которую почти сразу сменяет привычный оскал: спустя десяток безрезультатных попыток вырваться девушка начинает кривить лицо в шаге от истерики, и Папс закатывает на это глаза с раздражённым вздохом. — Отпустите!! — от подступающих к горлу слёз её голос делается ещё писклявее, и почему-то Папирусу приходит мысль, что имя Моська было бы ей очень к лицу. Демонстративно фыркнув, он вталкивает её внутрь ларька и захлопывает за ней проржавевшую дверь с такой силой, чтобы плаксивая дурёха точно поняла, кого она только что упустила. Чёрт, как же сейчас не хватает Санса… Приложить бы его с горя раз-другой лбом о фонарный столб.

***

Остриё ножа вонзается в доску для нарезки, и да начнется ежечасный сеанс экстремальной сублимационной готовки! Глубокий вдох: Эти жалкие трусливые колонизаторы с грязью под неостриженными ногтями, которым хватает дурости для того, чтобы зайти в сие убогое заведение, что можно назвать харчевней разве что от слова харчок, будут брезговать его дивными шелковистыми локонами? Да пускай хоть один-единственный раз кто-нибудь из них позовёт его к себе и скажет спасибо, что за такую смехотворную зарплату им в суп попал один несчастный волосок вместо вышеназванной субстанции; Папс вскипает, как бульон в чужой кастрюле. О, такие как они, кажется, просто ликуют, когда видят монстров среди обслуживающего персонала. Папирус до скрипа стискивает зубы и с яростью вытаскивает из досочки лезвие, чтобы с остервенением порубить на кривые куски жертвенный «кровоточащий» помидор. Он фыркает: человеческих неудачников хоть и пинают на работе, но не ненавидят, не обходят десятой дорогой на улице, не перешёптываются за их спиной, не шарахаются, не смотрят с опаской, не жалеют, не осмеивают, не запирают против воли в несчастном вонючем городишке, не запрещают им быть! Он уже не способен заметить, насколько громко дышит. Стоит ли даже говорить о том, что Папс стал забывать, как выглядят их с братом настоящие лица? А стоит ли упоминать, насколько дороже и длительнее ухаживать за этим хрупким ничтожным человечьим телом? А сколько денег ежемесячно каждый монстр спускает на те треклятые таблетки? Да что там деньги: он за солнечный свет и за сомнительной свежести воздух все мечты свои, все амбиции отдал, а необъятный потенциал и драгоценную молодость вынужден закапывать в этом зловонном гадюшнике. Эту ли свободу ему обещали?! Папс стучит ножом по деревяшке так громко, что почти заглушает рёгот прохлаждающегося в курилке штата недо-коллег. Совершенно разбитый и разочарованный в этой жизни, он в сердцах сплёвывает в чужой салат. Вылетевший наконец из душного помещения на прохладный вечерний воздух, как пробка от шампанского, Папирус едва ли не вприпрыжку несётся на знакомый адрес, оставляя позади ненавистную вывеску «У Гриллби. Сделано с любовью;)».

***

Едва продравший глаза Санс стоит перед старательно позирующим ему братом и «внимательно» разглядывает его эпичную фигуру, пытаясь отгадать, что же в нём всё-таки поменялось. — Я сдаюсь. — он поднимает руки, поверженный и готовый к расстрелу. Папирус снисходительно вздыхает и сгибается пополам, поближе к слепошарым недомеркам. — Ну, смотри, Санс! — и вертит головой, чтобы тот смог получше разглядеть… что бы там ни было. Санс же тем временем начинает сомневаться не только в наличии у брата загадочной обновки, но и в реальности всего происходящего в принципе, уже во всю проклиная ту мутную настоечку: когда же это видано, чтобы такая возвышенная натура вроде Папса снисходила до… Ах да… Не хотелось бы, чтобы бро надорвал себе спину. Санс чешет затылок. Папирус считывает в этом жесте крайнюю степень замешательства и с измученным стоном тыкает пальцем в свою мочку уха: — Серёжки, Санс, серёжки!! Андайн проколола мне уши! — А-а, вон оно чё… — и правда, два золотых гвоздика блестят в свете люстры. Красиво. Но не так броско, как «звезда» во лбу, которую Санс не успевает прокомментировать, воодушевлённо встряхнутый за плечи. — Тебе нравится? — Папирус вновь распрямляется и достаёт из кармана телефон, любуясь своим отражением в экране. Именно таким образом и были пересчитаны все фонарные столбы по пути домой. — Можешь не отвечать, Санс, твоё мнение не учитывается. Мне нравится! Это Андайн сделала, быстро и вообще не больно, ты прикинь? Я захотел проколоть что-то ей сам, но она вдруг сильно захотела спать и заперлась у себя в комнате. Так что выбирай: уши, нос, бровь? Я всё могу! — от Папса несёт энтузиазмом, перегаром и неописуемым вдохновением, в его глазах горит детский азарт, а сам он уже выкладывает на диван необходимые принадлежности, будто хирург, готовящий место к предстоящей операции. Санс почему-то мрачнеет. — Не сказать, чтобы мне хотелось обзавестись лишними дырками, шеф. — и как это Папс ни разу не заикнулся о таком грандиозном событии? Нет даже отметки в настенном календаре... — А ты сам-то, ну, разрешение ей давал? Или так и пляшешь под её дудку? — спрашивает он, будто бы не понимая, кого сейчас на эту самую дудку насадят, — Знаешь, тип, в дружбе обычно все имеют право голоса и всё такое. — Я знаю, кто его абсолютно точно не имеет, Санс! — рука прописывает оглушающую пощёчину, от звона которой обоим на мгновение закладывает уши. Кто-то возомнил себя слишком важным. Будет знать, как пытаться читать Великому Папирусу морали. — Знаешь, а я придумал, что мы тебе проколем сегодня. — на плечи Санса опускаются тяжёлые ладони и резко вдавливают его вниз, в зеленый потёртый диван. — Кое-что, от чего ты замолчишь хотя бы на несколько дней! — Санс стискивает зубы, подавляя глубинное желание пошутить об очевидной взаимосвязи кое-чьей подгоревшей задницы и аромата жареного лука, пропитавшего её обладателя до самых костей. Впрочем, растискивает он их быстро, едва получив кулаком по челюсти. — К твоему счастью, в аптеке под домом кончился спирт. — Папс достаёт из кармана косухи маленькую аккуратную бутылочку, отхлёбывает из неё и недолго думая вливает водку в Санса, как при искусственном дыхании (настоящий гвардеец без проблем умеет оказывать первую помощь). Да, не совсем о таком семейном досуге Санс мечтал. Щека горит, глотка тоже, а от сюрреалистичности всего того, что творит Папирус, голова идёт кругом. Пока старший сидит с открытым ртом и проживает шокирующий опыт, бутылка успевает опустеть. — Ну почему ты должен портить мне настроение каждый хренов раз? По-твоему, я мало страдаю?! Или ты считаешь, что страдать дома от ожирения — это тоже работа? Существо без единой жизненной цели, ты никогда не поймёшь, что я потерял! — водка тем временем сносит крышу похлеще какого-то там пива, и пустая склянка летит куда-то в угол, звонко разбиваясь вдребезги. Санс уже не помнит, когда в последний раз их вечер проходил без этих истерик по поводу папсовой нереализованной святой мечты. Решив действовать быстро и наверняка, Папирус, уверенный в своём профессионализме, вновь вторгается брату в рот, пропускает никому не нужный этап разметки и, схватив зажимом чужой язык, смело пронзает иголкой плоть. Санс, не до конца сообразивший, что Папирус вообще собрался с ним делать, даже не понял, когда нужно было кричать. Ощутив у себя во рту кровь, он возобновляет свои жалкие попытки возмутиться. — Не рыпайся, а то я те щас язык порву, понял? — трясущимися от волнения руками вконец бухой Папирус борется со злосчастным шариком. Проклятое сердце гонит человечью кровь так громко и быстро, что хочется выдрать его прямо из грудной клетки — как же раздражает это дурацкое мясо! Когда непослушные холодные пальцы наконец заканчивают свою возню, он с облегчением выдыхает и слезает с чужих коленок, явно довольный собой. — Ну? Страшно было, м? А если б ты не кочевряжился, всё бы прошло ещё проще. — Папирус устало потягивается и взъерошивает волосы на братской макушке, — Ничего там не трогай, если не хочешь без языка остаться. — и со спокойной душой бросает Санса на произвол судьбы, думать о своём поведении, об инфекциях, абсцессах и недельной голодовке. Прелестный всё-таки выдался вечерок!

***

Верхний мир оказался куда больше, чем кто-либо мог предположить. В голове до сих пор не укладывается это бессчётное количество государств, культур, мест, языков, да что уж там, перечислять можно до потери пульса, но больше всего поражает ум Санса непрерывно расширяющееся, меняющееся и развивающееся пространство, безразмерный кладезь всевозможной информации и быстрого дофамина под названием «Интернет», где и спаслась от серых мрачных будней роковая красотка и похитительница сердец щедрых мужчин Снежаночка. Снежана в этой сети увязает всю ночь напролёт: тяжка, ох как тяжка её женская доля. Эстетичное фото утончённой ручки с изящным винно-красным маникюром на фоне слегка измятой белой простыни улетает к удовлетворённому онлайн-кавалеру, и это значит, что денег на новые ноготочки можно требовать только через две недели. Жаль, конечно, что ногти у людей растут так медленно. С тяжким вздохом Санс наконец закрывает Фотошоп. Да, хорошо тут всё устроено: искусственные интеллекты, фильтры, всевозможные полезные примочки — ну просто рай для нехороших и бессовестных обманщиков. А ещё престижнее при всём этом изобилии научных достижений человечества иметь под рукой близкого родственника, обладающего аристократичными утончёнными кистями — многие дамы таким позавидуют! Кстати, говоря о дамах… Прямо сейчас арабский любитель рыжих женщин и красных Ламборджини, утирая холодные капельки пота с висков, наблюдает, как некто по имени Папирус, подначиваемый воплями бухих высокоинтеллектуальных морд и синей зачинщицей сего балагана, бесстрашно тыкает кухонным ножом себе между пальцев, рискуя их отсечь к чертям собачьим с каждым кругом всё энергичнее, увереннее и быстрее. Интуиция подсказывает, что традиционный дружеский вечер итальянской кухни должен выглядеть несколько по-другому, и Санс чувствует себя где-то нагло обманутым. Это и есть карма, да? Пригладив ставшие дыбом волосы, он подрывается с протёртого матраса так быстро, насколько позволяет ему его комплекция и спустя рекордное время со свистом вносится в проклятый всеми местными жителями подъезд. Оглушающая музыка, ор, чей-то истерический гогот и изысканнейший аромат дешёвых сигарет — вот факторы, помогающие ему безошибочно определить апартаменты главы Королев… тьфу, капитана полиции, где двери всегда открыты любому страждущему. Продравшись сквозь столпотворения, обшарив все легкодоступные места в квартире, заимев одно свеженькое винное пятно на футболке, оглохнув и отдавив себе все ноги, Санс останавливается у чужой спальни. В мрачной нерешительности он прижимается ухом к двери, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизни за ней, но музыка заглушает всё. Недолго думая, он приоткрывает дверь и заглядывает в комнату: дезориентированный Папирус мужественно сдерживает рвотные позывы, распластавшись на кровати, а рыбёшка что-то ему активно поясняет. Пальцы вроде целые. Санс ухмыляется своей нервозности и уже собирается прикрыть дверь обратно, но вдруг Андайн отодвигается — порошки, косяки, таблетки, брикеты, шприцы — Санса резко начинает мутить. Позабыв о своих планах и всяких правилах приличия, он в три шага оказывается за её спиной и рявкает не своим голосом: — Это чё за хуйня?! — ни единый мускул не дёргается на синюшной физиономии: внезапные появления старшего «скелета» в местах пребывания его драгоценного братца давно перестали быть чем-то удивительным. Как и его бестолковые агрессивные потуги. Она криво усмехается и гротескно похлопывает Санса по плечу, будто бы это могло его как-нибудь успокоить. Папирус обречённо трёт лицо руками, как подросток, которому невовремя позвонила мама в присутствии его крутых друзей. — Ты чё, этой дрянью его пичкать собралась?! Да ты… — Андайн с постной миной выслушивает скомканные претензии незваного гостя и почему-то даже не удосуживается прописать ему по роже, когда её, именинницу и хозяйку хаты, наглейшим образом хватают за воротник. — Руки из карманов вынул. — приказывает она, продолжая нахально скалиться. Санс только супится сильнее и крепче хватается за своего верного друга, всегда готового выколоть рыбёшке второй глаз: старый нож-бабочку с костяной рукояткой. Уголок рта неконтролируемо дёргается, и плечи едва заметно коробит. А впрочем, на положение его рук капитанше оказывается форменно наплевать. — Что, самым правильным вдруг сделался, а? Это не тебя мы с Папсом из месячных запоев вытаскивали? Чё ты тут за цирк устраиваешь? Очередная побочка от колёс в твоём букете? Дай человеку отдохнуть, ну! Он вон у тя какой поникший, бедолага, чуть ли не в депрессию упал, а тебе и похер, да? Сидишь себе на заднице и нихуя не делаешь, как обычно. — Андайн издевательски прицокивает языком, будто это не она самолично в папсовом горе виновата, и резко понижает тон, — Вы с братом оба дурачки, я посмотрю. Знаешь, я ж с вас даже денег не возьму по старой дружбе, от чистого сердца помочь хочу! Наркота — это прикольно, даже полезно! Альфис так диссертацию свою какую-то вон написала, вообще бодрячком, на позитиве. На вот, возьми, дома попробуете, в уютном семейном кругу. — Санс брезгливо отшатывается и сглатывает противный липкий ком, когда мертвенно холодные потные руки пытаются сунуть две дозы в карманы его куртки. Когда он вспоминает, что на её постели неизвестное количество времени отлёживается полуживой Папирус, к его глотке возвращается уже несколько другая масса. В душе противно ноет, а по спине течёт в три ручья. Пока Санс пытается перетерпеть и скрыть в карманах жуткий тремор — то ли от ярости, то ли от паники — так и не поймёшь, в комнате раздаётся пьяный громогласный хохот, заставляющий начавшего засыпать Папируса недовольно скривиться. — Ты чё, боишься, чтоль? Да-а, уж не думала, что ты такая пуся, Санс. — оценив насмешливым взглядом его короткую напряжённую фигуру ещё раз, она, кряхтя, поднимается и расталкивает Папса, чтобы великодушно подставить ему своё шаткое плечо (которому, по мнению Санса, и близко не следовало бы доверять нечто столь дорогое) и дотащить до такси. Толку на вечеринке от него уже мало: совсем не умеет пить, неженка тепличная, а с его настырным припадочным братом грызться желания нет никакого. Глядишь, пырнёт ещё… — И всё-таки подумай, Санс. Ты многое теряешь. — ей никто не отвечает. В её сторону никто не смотрит. Такси трогается. Папирус выбивает ногами боковое стекло.

***

— За-аткнись, Санс! Хваит позориться и причитать, как глупая соп-ливая мамашка! Ни дня не даёшь мне от тебя о-отдохнуть! — тянет он, будто напился не алкоголя, а желчи, —Ж-жалкий… эгоист! — Тогда не веди себя, как малолетний сопляк! — Санс забывается и опасно повышает тон. Хмурый и дёрганый, он сдирает с Папса одежду в прихожей, обещая самому себе кинуть её в стирку, а не сжечь. Только брюки оставляет — брат слишком убедительно грозится переломать ему за это пальцы. Твёрдые стены и ровный пол помогают Папирусу добраться до собственной спальни самостоятельно — после четырёх преодолённых с ним лестничных пролётов Санс готов упасть в целебный сон прямо в коридоре. — Ме твоя заб-бота н-нахуй не нужна, поял? Хваит относиться ко мне, как… к немощному… ничт-тожному существу! Щас это существо — ты!!! — Папирус обиженно отворачивается к стене, а Санс накрывает его одеялом и задумчиво перебирает идеально уложенные смоляные волосы. Хорошо бы его всего искупать в спирту, но это уже будет, наверное, слишком. Папс, едва оказавшись в своей мягкой кроватке для взрослых мужчин в виде красного гоночного карта, моментально размякает и его вестибулярному аппарату становится чуть легче. Спать хочется просто безбожно, но даже в такой уютной обстановке он всё ещё чувствует себя таким… Взбешённым!!! Алкоголь вкупе со стремительно вскипающей кровью поднимают его с постели, и ноги сами несут его в ванную комнату, откуда слышится шум воды. Хорошо, что везде отключен свет — сейчас он лишний, только глаза раздражать будет и слишком отрезвляюще начнёт действовать на такого прекрасно чувствующего себя Папса (будто это не он полчаса назад блевал у подруги в спальне). Санс стоит и умывается, видимо, собираясь ложиться спать, и парень наваливается на него всем своим весом, всё-таки потеряв равновесие. Санс болезненно ухает, резко вжатый в раковину. – С... Сво-олочь ты, С-а-анс, — еле вяжет Папирус, неприспособленный к сильному алкоголю, и принимается мучать мокрое чужое лицо, растягивая щеки в разные стороны, — За-абрал меня с тусовки, не дал... Отдохнуть с Андайн, — икает и утыкается лицом в торчащие волосы, — Гр-рёбаный ублюдок… Только теперь до Папса доходит, какой же Санс всё-таки наглый паразит. Заявился к Андайн без приглашения, без подарка, наверняка опозорил его там перед всеми… Он мало чего способен вспомнить, но, зная брата, тот наверняка вымотал Андайн все нервы из-за… А что там вообще было? Ладно, сейчас это всё не важно. Главное то, что завтра Санс непременно будет капать на мозги, трындеть без умолку, отчитывать за то, что Папс один разочек решил отдохнуть так, как отдыхают всякие безнравственные отбросы… Нет, такое отношение к себе, тем более со стороны брата, Папирус терпеть не может. Кто- кто, а Санс его ругать не смеет, даже если есть за что. Стоять ровно не представляется возможным, поэтому Папирус усаживает свою тощую задницу на крышку унитаза. Он выглядит так, будто уже отрубился, но Сансу от этого не легче. Холодные влажные руки похлопывают по красным разгорячённым щекам, чтобы разбудить его и заботливо уложить обратно в кровать. Тупой Санс… Опять пытается указывать ему, что делать… Думает, его выходки так просто сойдут ему с рук?! Хрясь — лопнуло железное терпение и сансова губа. — Ну что, доволен?! — Санс прикрывает глаза, оставляя на кафельной стене красные разводы, — На меня смотр-ри, соб-бака! — рычит Папс, ещё разок прикладывая брата виском о плитку. Санс косит на него отсутствующий взгляд, чтобы полюбоваться злорадной самодовольной улыбкой, — Этого ты добива-ался, да? Думаешь, я терпел бы тебя вечность?! Думаешь, ты настолько сильно нужен мне?! — его ладони обхватывают короткую шею, и помятое лицо Санса опаляет алкогольным дыханием, — Бестолочь. Санс задыхается, хрипит, хватается за руки, за одежду, глаза от боли закатывает. Одним словом, выглядит, как убожество. Папируса это зрелище раздраконивает ещё пуще прежнего, и всё нутро подталкивает его продолжать в том же духе, а вот у брата почему-то начинают подкашиваться ноги. Отголоски здравого смысла подсказывают, что пора дать ему небольшую передышку (ха), и тот окончательно падает на колени, отчаянно глотая воздух и противно откашливаясь. Сейчас Сансу самое время склонить свою бесстыжую голову и молить Великого и Ужасного Папируса о пощаде, но вместо этого из его кровавого рта вылетают одни только хриплые вздохи. Папирус чувствует себя искусным художником — никогда до этого он не разукрашивал лицо брата так. Со всеми этими синяками, кровоподтёками и ранами он кажется таким... непривычно... Сносным. Да. Он выглядит невероятно органично в этой унизительной позе… Подавленный, пристыженный, слабый, смирившийся и покорный… Эти виды определённо греют Папсу душу. Санс мелко дрожит — от страха? Что, думает, его сейчас убьют? Папирус ухмыляется: до чего же Санс всё-таки наивный, бесполезный и глупый… Какой же он… Почему он так смотрит?.. — Пожалуйста, иди к себе… — Санс проклинает всеми словами то, что он теперь не способен телепортироваться в какое-нибудь далёкое укромное местечко вроде опустевшего Водопадья или хотя бы в свою комнату. Там бы… Там бы этот вопрос быстро упал, ха-ха… Это тело превращает его в конченного извращенца. Боже, и как только его собственная магия могла преобразоваться в нечто настолько отвратительное? Почему, чёрт возьми, его так развозит от увечий, что оставляет на нём его любимый младший брат? Сраные таблетки… Сраная Альфис, сраные трусливые людишки, сраное рельефное и охренительно привлекательное новое тело Папируса! Только бы он не заметил… Скоро Санс начнёт избивать себя за эту мерзость сам. — Чё вякнул?! Прощения проси, свинота! — чтобы не тратить своё драгоценное время и боевой настрой, Папирус резко дёргает шиворот его футболки вверх и возвращает Санса к реальности, — Встава-ай! Ты мне, меж-жу прочим, сказку на ночь не прочёл! — одним небесам известно, о какой «сказке на ночь» может мечтать такой амбал, но, как бы то ни было, он уже решительно тащит Санса за патлы по направлению к своей спальне. — Блять, ты мне их повыдираешь щас, Папирус! — честно говоря, Санс удивлён, как эта солома, которую брат считает своим лучшим произведением искусства, не отпала у него с макушки в первые же пять минут после «профессионального тюнинга седовласых уродов». В любом случае, снимать с себя скальп он не планировал, сколько бы мужики с двора над ним не ржали. — Не дёргайся! Аргх, как же тяжело с тобой! — Папс пинком вталкивает обалдевающего брата внутрь и грациозно присаживается на край своей кровати так, будто только что пробежал марафон. Санс же считает миссию успешно выполненной и начинает аккуратно пятиться к выходу, но Папирус прытко цепляется за его запястье и рывком дёргает на себя. Санс едва ли удерживается от того, чтобы не плюхнуться ему на грудь, а тот, пользуясь моментом, юркает под широкую футболку и насильно прижимает его горячее тело к себе. По позвоночнику будто пробегает заряд тока: Папирус устраивает свои ладони на его широкой спине и с яростью ведёт их вниз, вдавливая кончики пальцев так сильно, чтобы оставить за собой красный след, а может, даже небольшие царапинки. Санс от восторга даже на мгновение забывает, что его лицо уже напоминает кашу. — Отъебись, Папирус! — орёт багровеющий Санс, но звучит он как-то не особо уверенно, — «Мать господня, что происходит?..», — он пытается отдёрнуть от себя братские паучьи руки, но безуспешно: Папирус только глубже впивается ногтями в плюшевые бока и сжимает их чуть ли не до крови. Отметины останутся надолго. А может, даже небольшие шрамы... Санс потеет ещё сильнее. При желании он смог бы вырваться и сбежать, но вместо этого лишь пыхтит, ошарашенно глядя Папсу в мутные глаза, и боится шелохнуться. Наконец-то Папирус может привычно насладиться абсолютной властью. — Ты конкретно накосячил, Санс. Очень. Очень. Сильно. — чеканит Папирус размякшему брату в шею и внезапно пихает ему коленом в живот. От неожиданности тот издаёт странный звук, похожий на кашель, и сгибается пополам, хватаясь за ушибленное место. Папирус с самодовольным хмыком вскидывает голову: он слишком горд, чтобы по пьяни просить Санса помочь ему принять холодный душ, а с этой надоедливой палаткой между ног, которая, к несчастью, идёт в комплекте с его роскошными упругими мускулами, спать будет просто невозможно! К тому же, сейчас далеко не утро, и вины самого Папируса в стояке быть не может… Зато в этом совершенно точно быть замешан Санс! Тупые вредные шутки — определённо его конёк. Хм, ну раз старший брат в очередной раз сотворил херню, а Папирус сегодня исключительно нетрезв и справедлив… Санс, всё ещё скрюченный в три погибели, будто заворожённый наблюдает, как брат неуклюже стягивает с себя пижамные штаны вместе с нижним бельем и без капли смущения позволяет ему полюбоваться своим красивым длинным настоящим членом — это… Это значит… Санс с облегчением выдыхает: просто очередной влажный сон. Слава звёздам, это всё не наяву! О-ох, чёрт, если бы бро только знал, на каких "человеческих женщин" он на самом деле кончает тёмными ночами... — Гандон! Проглотить оскорбление старший успевает только будучи уткнутым в пах брата, понимая, что скоро ему придется глотать нечто другое. Рука, впившаяся в макушку парня, нагло стягивает окрашенные волосы и с каждой попыткой на побег только сильнее притягивает обратно, заставляя тереться лицом о неприятно грубую ткань штанов. Папсу просто необходимо снять свое напряжение за счет чужого. Он избавляется от лишних эмоций и накопившегося стресса с помощью так великодушно предоставленного рта Санса, каждый раз грубо и без особых прелюдий ударяя головкой своего члена по небу брата. Вставив большой палец за щеку и одновременно надавливая на скулы нижнего, чтобы не дай Азгор этот нерасторопный ничего ему не прикусил, Папирус упивается своей властью над этим низким, но ни разу не маленьким скелетоподобным монстром и ситуацией в целом. Вид сверху на картину того, как эта вечно улыбчивая морда прямо сейчас корчится под ним с членом во рту под аккомпанемент клацанья латунных пуговиц и бляшки ремня невероятно сильно разжигает возбуждение, заставляя быть более активным, дабы «сбросить» наконец-то весь «негатив». Чувствуя, как спина и поясница стали мокрыми от испарины, как впиваются пальцы Санса в руку в попытке замедлить слишком резкие толчки брата, как его собственное дыхание стало чаще и прерывистее, темноволосый ловит тягучее и яркое мгновение долгожданного наслаждения, толкаясь как можно глубже до пошлого шлепка и кончая под недовольные возгласы и громкое мычание Санса. Пнув старшего в грудь, дабы отодвинуть его от себя, Папс без какого-либо зазрения совести и осознания того, что он только что натворил, выходит из комнаты, высокомерно посмеиваясь, и неуклюже следует по направлению в ванну, чтобы умыться и смыть с себя следы недавнего происшествия, оставив сансову тушку в полном одиночестве. Неужели он на самом деле плохой брат? Почему их семья не достойна такого же благополучия как и другие? В какой момент все пошло не так? Опустошение заполнило Санса, как бы парадоксально это не звучало. Отрешенно, в полном уединении, он сидит на полу, не чувствуя своих мышц и не стараясь сфокусировать зрение; он просто выпал на некоторое время из этого мира, пребывая на затворках сознания и занимаясь самобичеванием. Эмоции не ощущаются и не выражаются на поникшем лице. Время, которое он тут просиживает, вместо того, что бы привести себя в порядок, следы «соития» на полу, на которые даже смотреть не хотелось, шум воды доносящийся из ванны, саднящее горло и болящее небо — ничего из этого сейчас не имело такого большого значения, как накатывающие шокирующие мысли в черепушке, предзнаменовывающие еще один бессонный день.