Побочный эффект

Во дворе раздаётся раскатистый многоголосый пьяный гогот, а это значит, что из своего душного логова выбрался неудавшийся комик САНС — по крайней мере именно в это слово складываются набитые на его фалангах поплывшие зеленоватые буквы. Вооружённый нетвёрдой походкой и безоговорочной верой в успех, он толкает дверь замызганной забегаловки. С порога ему в нос бьёт резкий аромат дешёвых духов его любимой продавщицы с большими, просто роскошными глазами, которая стоит на своём святом посту с самой красноречивой гримасой, которую только можно представить. Но Санс не робкого десятка! Он смело проходит внутрь и эффектно облокачивается о прилавок: — Скучаете? — женщина тяжко вздыхает и закатывает глаза; Санс понимает: он на верном пути, — А хотите, анекдот расскажу? — он нелепо подмигивает, пьяно улыбаясь. Тишина режет по сердцу. — Молчание — знак согласия, — игриво парирует он и прочищает горло, усердно вспоминая все самые смачные перлы, — Во, слушайте… Сын подходит к отцу и спрашивает, — Сансу приходится прервать зрительный контакт и сгорбиться над прилавком в приступе удушья, — Папа… А почему, когда яблоко откусишь... О-оно становится... Коричневым? — он уже лежит лбом на холодильнике со столетними сырами, содрогаясь под невозмутимым леденящим взглядом, — Да потому что у тебя весь рот в говне! — помещение заполняется хрипловатым истерическим смехом. Продавщица стоически выдерживает минуту безудержного веселья, и глаз с проблемного «клиента» не сводит — не хватало ещё, чтоб опять чего-то стырил в её смену. — А что у вас тут лампочка до сих пор не вкручена, а? — подмечает Санс, смахивая влагу с глаз и мечтательно подпирая щёку рукой, — С удовольствием стану вашим персональным мужем на час… На два… На три… — считать он собирается до бесконечности, но его грубо перебивают и заходят с козырей: — Вы долг пришли оплатить? — Санс перебирает пальцами одинокую монетку в кармане куртки. — Знаете, сегодня знаменательный день... мой торжественный выход из запоя. В честь этого события не дали б вы во-он ту бутылочку? А денег я потом занесу, — в глазах танцуют смешинки, а покусанные губы растягиваются до самых ушей. — Достаточно уже вам, Александр. — хорошее настроение как рукой снимает. Санс обречённо вздыхает и складывает правую руку в кулак — в который раз. — Ну чёрным по белому написано, всего четыре буквы… — бесполезно спорить с этой женщиной, даже паспорту не верит — вообще непробиваемая. Знает себе цену! Но Санс всегда найдёт способ заработать (а лучше украсть) даже самое требовательное сердце. Просто бизнес-план всё ещё в разработке. — Я вам бесплатно ничего не дам. — продавщица, кажется, не горит желанием запоминать имена каких-то случайных алкашей, за которых ей придётся выплачивать недостачу из своего кармана. — А вы составьте мне компанию завтра вечером — там и сочтёмся. Вы когда-нибудь распивали зелёное мартини? — женщина в отчаянии: похоже, этот Гномео никогда не устанет за ней бегать. Сколько раз ещё нужно будет проконсультировать его о том, куда ему сходить и что оттуда выпить, чтобы он наконец-то отстал? Нет, ну явно с головой человек не дружит: вечно в этих ужасных красных линзах ходит, и волосы будто побелкой облитые... В диспансер бы хоть загребли его, что ли. К превеликому несчастью Санса, его гениальные тактики пикапа прерывает какая-то известная мелодия, состоящая из звуков пердежа. Он с сомнением смотрит в экран телефона, очевидно, прикидывая, достоин ли абонент его ответа, выдыхает так, будто готовится выпить водки, и принимает звонок с видом неуверенного в себе сапёра. Дикий ор, в тот же миг донёсшийся из трубки, едва ли удивляет Санса, но на продавщицу явно оказывает больший эффект, чем все предыдущие заманчивые предложения. Через несколько секунд возмущённых воплей и угроз он прикрывает микрофон рукой и произносит громким шёпотом: — Э-э-э… У меня появились срочные дела… У вас же остался мой номер? — не дожидаясь ответа, суёт на подставку для монет помятую бумажку с цифрами и, нагло сбросив вызов на полуслове, продолжает уже вслух, — Звоните, мадмуазель, не стесняйтесь. — Санс элегантно снимает воображаемую шляпу и удаляется под перезвон китайских колокольчиков. Лучше уж покинуть поле боя так, чем под руку с разъярённым Папирусом.

*** Пощечина. Резкая, болезненная, такая отрезвляющая. Руки действуют быстрее мозга — это про то, как действует Папирус. Особенно когда Санс куда-то неожиданно девается. — Где ты был!? — секунда, вторая — и Папс невольно начинает любоваться тем, как бледная щека старшего начинает алеть. А Сансу идёт красный цвет. Всегда шёл. — Не твое дело. — бурчит тот в ответ, невозмутимо подпирая стенку прихожей. Неужели Папс думает, что Санс однажды вдруг действительно решит перед ним за что-то отчитываться? Меньше знает — крепче спит… И ничего, что старший брат за его спиной со всякими тётками кокетничает, это совершенно нормально… Всё равно рано или поздно их с Папирусом недосемья рассыпется! Глазом не моргнёшь — приведёт домой какую-нибудь фифу — и конец! Съезжай, Санс, ты теперь тут никому не нужен, можешь спокойно спиться и помереть в одиночестве… Так что личную жизнь устраивать надо заранее. — Какого хрена ты выперся в люди в таком виде?!! — младший впивается пальцами в братскую макушку и одним резким, по-армейски выверенным движением заставляет Санса запрокинуть голову. Папирусу необходимо срочно заглянуть в эти наглые, угрюмые и немного печальные глаза… Где нет ни капли стыда, уважения или совести! Один сплошной тлеющий уголь, горячий и яркий… Воспитываешь-воспитываешь — и всё как об стенку горохом! Сбегает из дома при первой возможности, общается со всякой швалью, наверняка и бабы пьяные к нему там на шею вешаются, фу! Хвала Солнцу, что хоть тот развратный кролик уже наконец-то издох от какой-то человеческой шлюшьей болезни! Но ревность ко всему живому и какое-то подозрительное гадкое предчувствие всё равно не дают покоя его исключительно пылкой и пекущейся о Сансе душе. И не важно, что он сам флиртует с каждой встречной — это просто практика! Всё равно ведь ничего не выходит. Но Сансу подобное совершенно непозволительно: Папс уверен, что опыта у брата уже более чем предостаточно! Нет, он, конечно, неимоверно рад, что этот идиот снова начал с ним говорить и решил наконец растрясти свою жирную задницу, но… Но он не может позволить ему уделять столько своего свободного времени каким-то непонятным проходимцам! Тем более в таком отвратном виде! — Корни на целый сантиметр отрасли, позорище!!! — Санс обречённо вздыхает, и Папса окатывает знакомым перегарным амбре, — Опять напился, алкаш несчастный… Интересно, что тебя убьёт быстрее: инфаркт, цирроз печени или астма?! — Папирус одаривает старшего братца увесистым подзатыльником: это уже традиция. А Санс даже не пытается сдержать улыбку: забавно ему, как сильно бро переживает о его здоровье, когда сам едва ли живёт лучше. — А как рожать мне будет трудно… — вздыхает Санс с явным сарказмом, стягивая кроссовок самым варварским из методов: наступая левым носком на правую пятку. Хорошо, что Папирус этого не заметит. — Даже не сомнев… Санс!!! — вопит Папирус брату в лицо, встряхивая его за растянутый шиворот футболки, — Ублюдок!! — от всплеска эмоций он по-детски топает ногой по пыльному линолеуму, и Санс почти уверен в том, что у соседей снизу покачнулась люстра, — Ты не выполняешь никакую работу по дому, увиливаешь от трудоустройства, употребляешь алкоголь в неконтролируемых количествах, общаешься со всяким отребьем и даже не можешь прекратить жрать эти ужасные, пагубные и противные чипсы!!! Позорище!!! — Ай-яй-яй, пойду щас в угол встану. — судя по совершенно издевательскому тону, ни одно из обвинений Папируса он не планирует принять всерьёз. Совсем от рук отбился! А ведь Папс думал, что наконец-то начал докапываться до его глубинной порядочности! После Дня рождения Андайн все наработанные им схемы пошли коту под хвост. Санс стал вести себя ещё борзее и распущеннее, а применение силы в воспитательных целях теперь даёт совершенно обратный эффект, но Папирусу, судя по всему, не особенно хочется менять свои методы. — Дай пройти, я не собираюсь к тебе прикасаться. — Санс вдруг звучит холодно и резко: уже надоело топтаться перед этой истеричкой и терпеть его провокации. И так сидишь из-за него безвылазно дома, мучаешься, а тут ещё и отчитывайся перед ним: сколько пьёшь, куда идёшь, когда вернёшься. Сам бы хоть раз предупредил, что припрётся пьяным, чтобы старший бро успел спасти свою многострадальную задницу. Хотя ему, похоже, вообще всё только в радость! Алкоголь начинает походит скорее на оправдание, чем на настоящий повод. Причём для них обоих. Папирус в ответ только фыркает: нашёл брат, кому сказки рассказывать. Выведет из себя, получит по морде, кайфанёт, а потом опять «Не собираюсь». У Папса начинает складываться впечатление, что тот специально треплет ему нервы ради секса. Но Великий и Ужасный не так легкодоступен, как того хочется всяким извращенцам! Он скрещивает руки на груди и командует: — Куртку на вешалку, мыть руки и ужинать. — смешно, но факт: без напоминания Санс не способен даже на это. Уже надоело спотыкаться об его безразмерные тряпки по всей квартире и наблюдать за его кощунственными попытками почистить яйцо без рук. Старший закатывает глаза, но всё-таки стягивает с себя тяжёлую куртку, насквозь пропитанную потом (какой идиот так одевается летом?), встаёт на цыпочки, вешает её за заботливо пришитую Папсом петельку — и к традиционному подзатыльнику неожиданно добавляется ещё один. Санс в полнейшем недоумении поворачивается к брату, и его без того круглые глаза расширяются на пол-лица: Папирус готов рвать и метать! Возможно, старший окончательно свихнулся, но на этот раз он искренне не понимает, что сделал не так. До того момента, пока Папс не дёргает его за руку и не принимается яростно тыкать в неё пальцем. — Мы с тобой это уже обсуждали!!! — Папс в очередной раз недовольно морщит лоб, а Санс за такой тупой проёб просто хочет разбить себе голову о ближайшую стену. Папирус зол и ошарашен: неужели брат всерьёз считал, что сможет скрыть это вопиющее безобразие от его зорких всевидящих глаз?! Подумать только, этот лентяй даже не удосужился надеть кофту с длинным рукавом! Скорее всего, из-за того, что она уже неделю лежит на стирке и воняет, как гнилые помидоры… Папирус благодарит судьбу за то, что Санс хотя бы самостоятельно бреется и принимает душ, иначе он бы давно упёк его в приют для бомжей. — Я же говорил тебе ничего вместо Фриска не решать! Он должен научиться делать задания сам!! Разве сложно уделить ребёнку два часа времени и нормально с ним позаниматься?!! — Ага, попробуй его заставь. — Санс выдёргивает руку из некрепкой хватки и понуро разглядывает свои размазанные «Расчёты» на всё предплечье. Конечно, ему сложно! Убери в комнате, выспись, купи нормальную тетрадку, подбери задания, выпей валерьянки, не прибей случайно пацана… И вообще, мутные фотки контрольных по физике с подписью «срачно» не каждый день приходят, а стабильно раз в пару месяцев. Санс почти сразу заметил у мальчика первые плоды своего воспитания: полное отсутствие каких-либо знаний, кроме тупых туалетных шуток и рандомных фактов о космосе и бутербродах. Наверное, ему, такому умному и взрослому дядьке, сейчас должно быть очень стыдно за себя… Но чувствовать себя незаменимым и нужным Сансу гораздо приятнее. Папирус же искренне не понимает, что такого невозможного в том, чтобы просто прекратить отвечать на сообщения этого малолетнего попрошайки и поставить ему ультиматум. Разумеется, он тоже любит иногда баловать Фриска, но брат, кажется, совершенно не способен противостоять детским прихотям! Это в каком-то роде даже мило, если так вообще можно выразиться о Сансе… Но исключительно вредно для растущего наглого организма! Похоже, придётся Папирусу взять на себя и эту ответственность. Он укоризненно хмыкает и отходит в сторону, чтобы это бесполезная в хозяйстве туша всё-таки могла пройти. — Я его заставлю, Санс, не беспокойся. — грозно хрипит он и тут же меняется в лице, — А теперь за стол! — Папирус в самом деле места себе не находит от предвкушения, ведь для этого он и затащил брата домой! Сегодня Санс не посмеет травиться какой-то химозой. Да, пускай их рацион в последнее время не особенно сбалансирован, и большую его часть составляют разогретые полуфабрикаты, но сегодня Папирус почувствовал особый прилив вдохновения и ностальгии, а посему брат просто обязан насладиться его фирменной лазаньей за общим столом. Как раньше. — Не хочу. — буркает Санс и грузно топает в направлении своей комнаты. А толку от того? Папирус без малейшего зазрения совести шагает внутрь за братом и уверенно продолжает пилить ему мозги. — Да ты ещё добавки попросишь, я уже не помню, когда в последний раз так старался! — нет, какая же всё-таки Санс скотина… Ждёт, наверное, пока его манатки в тех коробках плесенью покроются! Ну как можно так жить? Вот возьмёт Папирус отпуск и наведёт здесь свои порядки. А будет возмущаться — весь этот бесценный хлам со свистом улетит в окно. И вообще надо уже купить ему нормальную кровать. — Хватит, Папирус. Я не хочу тебя видеть. — душа в груди у Санса со скрипом сжимается, но это только к лучшему! Сейчас Папс окончательно возненавидит его, и всё закончится! Их семья окончательно рухнет. И он забудет своего мерзкого старшего брата, как страшный сон… Но сейчас бро выглядел таким радостным… Он и правда так старается для них обоих. А Санс плюёт ему в душу, как последний обмудок. — Да тебе не угодить! — Санс подходит к окну и непринуждённо выкидывает в него окурки из импровизированной пепельницы. Да, это не совсем та реакция, которую он ожидал. Папирус обижен, но что-то в этот раз не так в его злобном вопле, — С тобой невозможно поговорить, ты всегда увиливаешь от ответа! Почему ты такой жестокий и непонятный?! — Папс оказывается тут как тут и, сгорбившись, с силой сжимает круглые щёки, чтобы приподнять его потную физиономию. Санс упорно отводит глаза и напрягает безнадёжно застывшую магию в непреодолимом желании телепортироваться на Северный полюс. — Ведёшь себя, как ребёнок! Если бы тебе действительно было так плохо здесь, ты бы давно свалил от меня! — правда бьёт по ушам хлыстом, и теперь-то Сансу становится стыдно по-настоящему. Это так очевидно и низко. Папирусу приходится присесть, чтобы прислониться к брату вплотную и надрывно крикнуть ему на ухо: — Ты жалкий трус! Можешь вечно прятаться в своём свинарнике — я всё равно получу от тебя всё, что мне нужно!! — и понимай это как хочешь. Папирус гордо выпрямляется, разворачивается на пятках и, громко хмыкнув, с силой захлопывает за собой дверь. Санс заторможенно утирает рукой мокрый лоб и достаёт из коробки с носками наполовину полную бутылку с сомнительной жидкостью, многоцветной, как бензин на асфальте. Папс уже минут пятнадцать подряд агрессивно расхаживает туда-сюда по коридору. Санс просто непробиваемый!! И так к нему, и эдак — всё рушится о бетонную стену его толстолобой башки. Ну почему искренность, вовлечённость и покорность из него можно вытащить только через задницу?! Папирус устало проводит по лицу руками: Санса уже даже не хочется избить, а только взять и нежно раздавить ему череп. Просто прижать к себе и почувствовать, что внутри этого мешка с костями есть хоть что-то кроме гремучей смеси всякого дерьма, нервозности и десятков литров заспиртованного пофигизма. А Папс ведь сделает, что задумал! Сколько бы времени после драки ни прошло, он всё равно имеет право махать кулаками! Тем более, что брат это заслужил. К тому же у него родился гениальный хитроумный план… Санс курит на подоконнике как ни в чем не бывало, и его тучный силуэт кажется практически чёрным против огненного заката. Пожалуй, Солнце — единственное, что оправдало ожидания монстров на этой трижды проклятой Поверхности. Папирус подходит к брату и с огорчением убеждается в том, что коробка пуста. Санс совсем обалдел: взял себе отвратительную привычку воровать его пачки и скуривать их буквально за день. Со стороны это выглядит как какая-то нелепая попытка спасти здоровье младшего, мол, лучше я свои лёгкие испорчу, а ты подыши свежим воздухом. Повезло, что он кофе хотя бы не пьёт. — Санс, я хотел объявить тебе об этом после ужина, но раз ты не голоден, то сделаю это сейчас. У меня для тебя есть сюрприз! — Папирус торжественно кладёт свою руку брату на плечо, чтобы расположить к себе, как советовала какая-то женщина из интернета. Он чувствует себя гением манипуляции. — С меня уже хватит. — «сюрпризы» от Папса и так вещь довольно сомнительная, а уж сразу после перепалки — тем более. Санс не настолько тупой, чтобы повестись на эту явную профанацию. Он пытается спихнуть руки брата с себя, но тот будто бы на суперклей приклеился, и Сансу не остаётся ничего, кроме как затянуться поглубже. — Он тебе понравится, я в этом уверен. — манипуляция не сработала, но Папс позиций не сдаёт. Он полностью берёт на себя инициативу, выхватывает сигарету из коротких пальцев и шустро тушит её о стену, галантно выталкивая Санса к выходу за плечи. — А я не очень. — Санс неохотно, но всё же поддаётся, и хотя он почти уверен, что там окажется хитроумная ловушка или как минимум какое-то орудие пыток вроде беговой дорожки, в глубине его души теплится надежда, что Папс всё-таки притащил его ржавый телескоп из Водопадья. Они вдвоём заходят в чистую яркую спальню, но Санс не обнаруживает там ни дорожки, ни телескопа. Папс усаживает их обоих на кровать и повисает неловкая пауза. Санс начинает напрягаться, и всё происходящее вызывает у него всё больше смутных сомнений, но трезвость играет Папирусу на руку: он быстрее. Папс со всей дури сдавливает глотку Санса и вдавливает его в кровать. Тот, конечно же, хрипит, что-то мямлит, хватается за руки, пытается пинаться и как-нибудь освободиться, но Папирус видит цель и не видит препятствий: неспроста ведь их вкусы совпадают идеально, как две части детского паззла! Санс может придуриваться и презирать их обоих сколько угодно, но Папирус точно помнит, как их тела реагируют на всё, что называется бессмысленным насилием. Он отпускает руку ровно через минуту, Санс судорожно вдыхает и заходится кашлем, а Папирус терпеливо ждёт, пока брат оклемается, и вмазывает ему мощную пощёчину тыльной стороной ладони — синяки останутся надолго. Даже грустно, что это стало последним способом понять друг друга и побыть вместе, но Санс не посмеет лишить его этого. На самом глубоком дне они будут вдвоём. — За что? — сипит старший, держась за горло и едва ли успев прийти в себя. — За то, что ты уёбок, гнида, хуйло и мразота поганая. — нараспев перечисляет Папирус, пока легко и непринуждённо задирает чужую футболку и нежно поглаживает Санса там, где под мягкой плотью должны скрываться рёбра. Папс до сих пор не определился, является ли для него женоподобная грудь брата недостатком или преимуществом, но он точно уверен, что украшения для пирсинга, ещё оставшиеся вместе с набором игл, со дня на день окажутся на своём законном месте не зависимо от того, против брат или за. — Хочешь ещё? — с улыбкой воркует младший, когда брат перестаёт корчить рожу великомученика, обречённого на удовольствие быть избитым и облюбованным до полусмерти. —Конечно, хочешь, я всё про тебя знаю! — он так самоуверенно хмыкает, что Санс, успевший за эти пару спокойных мгновений пригреться на мягкой кроватке и провалиться в пьяную полудрёму, пропускает короткий нахальный смешок. Одни небеса знают, какая стопка ударила ему в голову, но Сансу вдруг становится невероятно забавно от того, в каком глубоком неведении пребывает его младший бро. Папирус ведь даже не знает, кто оплачивает коммунальные услуги — подумать только, он и правда поверил в то, что их ток и вода вычитаются из бюджета города, который напоминает помесь свалки Водопадья и неряшливых фасадов Столицы. — Чего смешного я сказал?! — чтобы пошатнуть всю папсову спесь, старшему хватает всего одной неуместной улыбки. Папирус сразу чувствует себя не в своей тарелке: а вдруг он и правда ляпнул что-то не то? Хотя это полный абсурд, он убирает руки от брата и угрожающе-растерянно сводит брови к переносице, опасно сжимая кулаки. — Па-апс, а ты знаешь, откуда берутся деньги в тумбочке? — судя по задорной интонации, это подводка к очередному идиотскому каламбуру. Папирус немного успокаивается, но супится дальше, чтобы не терять образ и не давать Сансу спуску. — Ты решил напомнить мне о том, как много мне надо батрачить, чтобы нам было на что жить?! — Папс не может определить, выводит ли Санс его специально, или у брата в этот интимный момент вдруг отказали мозги, но в обоих случаях приятного выходит мало, — Из моего кармана они там берутся!! — А под вторым дном? — ехидная физиономия и явный намёк в вопросе подстрекают младшего встать с места, с тщательно скрываемой надеждой открыть шухлядку с носками, вытащить оттуда всё содержимое вместе с авансом за этот месяц и в самом деле обнаружить на дне в углу подозрительную верёвочку. Он смотрит на лежащие под носом деньги, смотрит на противно лыбящегося Санса… И понимает, что тот, вопреки всем своим обещанием, снова проворачивает за его спиной какую-то стрёмную нелегальную муть! Дай Ангел, чтобы эти деньги ещё фальшивыми не оказались. — Если ты хотел, чтобы я попросил Андайн тебя крышануть, то можешь сию секунду начинать разыгрывать свою смерть, потому что иначе это сделают либо твои «партнёры», либо я!!! — от горького негодования и искреннего страха за их с братом будущее его голос, сиплый, как шёпот, срывается в конце на присущий ему хрипящий крик. Ещё одна выходка — и Папс точно раздерёт себе горло. А Санс затыкаться не собирается. И оправдываться, видимо, тоже. — Кстати о рыбёхе… Ты знал, что это не она добавила тебя в список почётных жителей Подземелья? — Санса сон уже и след простыл, он лежит на боку, подперев рукой щеку, и для полного образа ему не хватает только попокорна, — Да-да, а ты ещё говоришь, я зря в компьютере сижу, — у старшего просыпается азарт: давненько он Папируса на прочность не испытывал, — Повезло, что я такой непорядочный, да? А то не очень бы хотелось получить вместо казённой трёхкомнатной квартирки две скрипучие койки в общаге. Ну а вот это уже чистой воды клевета, — думает Папирус. Разве могла его единственная и влиятельная подруга так с ним поступить? Бросить его без работы, жилья и надежды на светлое будущее, а потом присвоить себе чужие заслуги? Ха! Сансу повезло, что он под градусом, а посмей он сказать такое на трезвую голову… — А помнишь, ты меня с камерой застукал? Я твою вуку авабу отпуавиу, — Папирус крепко держит ладони на всё ещё улыбающихся губах брата: сегодня ни о Сансе, ни о себе ничего нового он узнавать больше не хочет. Да и тем более он давно догадался о том, что Сансу тогда просто приспичило подрочить на его фотку. Но за тайник, спрятанный прямо у Папса под носом, Санс получит в обязательном порядке. Папс одёргивает руки, когда чувствует на них чужой язык и, брезгливо сморщившись, тщательно обтирает слюну о футболку бесстыдно ржущего брата. Видит Ангел, как сильно у младшего чешутся кулаки съездить по этой окосевшей морде, но Папирус запрещает себе демонстрировать ярость. Ведь если Санс огребает за дело, то наблюдать отпечаток своей мощной пятерни на его щеке ну просто чрезвычайно приятно, а вот когда тот специально начинает нарываться, тогда Папирус сдерживается принципиально, брату назло. Автоматически Папс тянется к легкодоступному успокоительному — к своей вычурной и почти полной пачке сигарет. Он задумчиво закуривает и усаживается рядом с полуотсутствующим, но всё ещё не менее наглым братом. И как бы его проучить? Всё уже приелось: побои действуют на этого идиота всё слабее, от ожогов на его культяпках живого места не осталось, а воздержание от секса вопреки здравому смыслу, кажется, приносит Сансу не печаль, а даже радость! Да, здесь нужно что-то поизощрённее, что-то, от чего Санс будет переживать адские муки, боль и горечь, а Папирус — райское наслаждение… И, судя по просветлённому выражению его лица, это нечто уже нашлось. Он по привычке тянется потушить бычок о ладонь брата, но тот вновь уже вовсю сопит и дрыхнет, что очень кстати для ужасного коварного плана, так что Папирус манерно кидает сигарету в стильную черную пепельницу с крутым черепом на дне, встаёт с кровати и на пробу легонько щипает Санса за руку. Получив на это ноль реакции, Папс со злорадным хихиканьем подкрадывается к шкафу и вытаскивает оттуда все необходимые вещи: настоящие гвардейские наручники, верёвку и, конечно же, любимый набор для пирсинга. Под алкоголем брат спит аномально крепко, и эту фишку Папс успешно у него перенял. Конечно, он не напивается в зюзю, как какой-то вонючий отвратительный пропойца, но баночка пива перед сном стала священным ритуалом и гарантией крепкого сна. Правда, с сансовой профессиональной помощью запасы спиртного ликвидируются в три раза быстрее, поэтому придётся теперь дырявить брата на совершенно трезвую голову. Папс ловко заточает запястья брата в кандалы (Азгор помилуй, у Санса даже руки неподъёмные! Сколько же он тогда целиком весит, три тонны?!) и связывает его щиколотки крепким правильным узлом. Закусив нижнюю губу в предвкушении, Папирус устраивается над братом так, чтобы было удобно дотянуться до его груди, и уже безо всяких дезинфекций протыкает сосок стерильной иглой. Сперва Сансу показалось, что его укусила оса, но, сфокусировав взгляд, он видит перед собой создание в разы опаснее. Папс же не придаёт никакого значения внезапному пробуждению своей модели и уверенно продевает в кровоточащий сосок титановую штангу. Когда всю грудь прошибает новой ноющей болью, оказывается, что руки Санса прикованы к дырке в «дверце» кабриолета, имитирующей боковое стекло, которая, кстати, была некогда вырезана им же. — Не дёргайся… — бормочет Папс, аккуратно прикручивая шарик, — а то мне нечего будет… — он загадочно умалкивает, любуясь на сомнительный результат своих трудов, и собирает языком несколько потёкших капель крови с таким видом, будто это самый сладкий деликатес. Впрочем, на Папируса кровь брата и правда действует похлеще любого афродизиака, — …Облизывать. — улыбается он, наконец поднимая полуприкрытые глаза на злобного и нервного, перепуганного и смущённого брата. — Папирус, ты ваще, что ли, ёбнулся?! — Старший брат повышает на него голос примерно раз в вечность, и Папс весьма доволен таким результатом: какая экспрессия, какая экзотика! Санс со всей дури дёргает руками, пытаясь то ли выдрать бортик, то ли порвать цепь, но кроме громких матюков ничего из этого не получается. Судя по всему, у него наконец-то врубился инстинкт самосохранения, что очень некстати: все мысли Санса сейчас должны быть заняты только тем, какой прекрасный юноша насилует его здесь и сейчас! Видеть перед собой украшенное неоднозначной эмоцией лицо брата и ощущать его полуоголённое тело под собой, зная, что в этот момент, когда Санс обездвижен, и им никто не посмеет помешать, просто восхитительно прекрасно. Сминая многострадальную грудь из под низа так, чтобы старший мог лицезреть со своего ракурса деяние начинающего пирсера, Папс демонстративно начинает выводить круговые движения кончиком языка по ореоле, не задевая штангу и пульсирующий сосок, чувствуя как отступает раздражение, но не злость. После чего отстраняется на секунду, разрывает их зрительный контакт, но лишь для того, чтобы продолжить в новом ключе, кусая сосок чуть ниже прокола, слизывая новую порцию крови, чувствуя нарастающее тепло не только на языке, но и внизу. Всё же будучи не удовлетворенным лишь одним проколом, Папирус снова берет инструмент в руку. Вопреки всем попыткам Санса помешать или хоть как-то отсрочить неизбежное, Папс вдевает иглу, чувствуя, как туго она входит во вставший сосок и как легко начинает ходить, уже проткнув его насквозь. Не желая слушать болезненные стоны брата не по случаю их скорого жаркого соития, младший быстрее украшает грудь новым титановым изделием, и зализывает место прокола. Закончив работать языком с одной стороны, он продолжает массировать с другой, после чего оцарапывает облюбованное место, оставляя краснеющие полосы на теле нижнего, «помечая» тем самым Санса как свою собственность, после чего сжимает еще раз, но уже сильнее, желая оставить как можно больше следов. Благо отсутствие молочной железы внутри позволяет вдоволь насладиться мягкостью человеческой плоти и впиться в неё ногтями до момента пока верхний слой кожи не начнет сходить, а тело показывать ответную реакцию в виде подрагивающих уголков губ брата и набухшего члена. Вот ведь сволочь – творит с Сансом все, что вздумается даже не спросив его! Хотя… Санс не то чтобы был сильно против, но и признаваться, что ему тоже это доставляет удовольствие, он не намерен. Уж лучше он до последнего искусает свои губы в кровь и промолчит, не озвучив все свои извращенные желания, чем будет жалобно умолять Папируса сделать ему хорошо, так еще и в роли нижнего! Но Папс опередил старшего, искусав его губы первым, в грубом, но горячем поцелуе, искусно выводя влажные линии языком на верхней губе, двигаясь к нижней и снова закусывая её, чтобы оттянуть и после очертить весь зубной ряд, проникая глубже. А дальше то, с чего все и началось: элегантные руки ложатся на короткую шею и сцепляют пальцы, как удав свои кольца, душа жертву. В такие моменты брат становится более активным и громким, что не может не раззадорить еще больше. Отворачивая лицо то вправо, то влево и хрипя в поцелуй, Санс пытается освободиться. Получая доступ к спасительному кислороду, он тут же отхватывает пощечину, что снова сбивает ему дыхание. Повернув раскрасневшуюся рожу за подбородок к себе, Папс снова ударяет по щеке ладонью, не получая в ответ ни единого возражения или ругательства, только глубокое и частое дыхание – Сансу нравится. Нравиться получать боль, и он это знает. Поэтому следующий легкий удар пришелся прямо по проколотой груди, и еще один и еще, пока кроме звука шлепка комнату не стали наполнять глухие стоны старшего. Безмолвно, но громко Санс откровенно наслаждается: закатывает глаза, выгибается в спине до хруста позвоночника между лопаток и стягивает на себя простынь ногами, что так бережно и аккуратно была заправлена до этого Папирусом. Но как бы по-варварски брат сейчас себя не вел, сминая отглаженные труды младшего, это не могло отвлечь от процесса, слишком пустой была голова и чересчур горячими казались ладони, блуждающие по чужому телу, не оставляя без внимания ни один желанный сантиметр. Сменив позу с горизонтальной на вертикальную, Папс берёт светловолосого под колени и коротким рывком придвигает к себе, за что сразу получает по виску чужой пяткой. — Блять, Папирус! Пошёл нахуй!! — рявкает Санс, резко вспомнивший, где и в каком положении он находится. Похоже, выдёргивание плечевых суставов — это слишком экстремальное развлечение для такого прогнившего до мозга костей братоёба, как он… В голове не укладывается, как им с Папирусом может действительно нравиться нечто такое грязное, жуткое и мерзкое как насильственный инцестуальный секс… Фу, аж дух от отвращения захватывает! Натянув на лицо разоравшегося брата его же футболку, как тряпку на надоедливую птицу, Папирус принимается стягивать с Санса и шорты, что однозначно излишни в данный момент. Брезгливо откинув сие добро куда подальше, он жадно изучает глазами открывшийся вид. Картина столь покорного и беззащитного брата, что обычно язвит и бесит своими выходками оказывается настолько возбуждающе-обаятельной для младшего, что он просто не может не прикоснуться к ней. Ложась на живот так, чтобы раздвинутые ноги оставались на плечах, а лицо находилось около стоящего члена, черноволосый позволяет себе провести языком от самого низа до кончика, после чего берёт за основание и оттягивает вниз, раскрывая головку и растирая предэякулят. Папирус быстро проводит языком по уздечке, намеренно дразня, и прикусывает ее. Лёгкий и неожиданный болевой импульс заставляет Санса дернуться и резко выдохнуть. Настойчивые оральные ласки не могут оставить равнодушным, вытягивая как можно больше стонов и утробных порыкиваний, гоняя стаи мурашек по спине. Не зря Папирус считает себя многозадачным и гордится этим так же, как и рядом всех своих остальных невероятных способностей, потому что не каждый смог бы массировать эти большие, мягкие ляжки, выцарапывая на них сжимающими движениями полосы и делать при этом первоклассный горизонтальный минет. Перевернуть брата на живот не дали бы наручники, да и сам живот тоже (нет, ну, серьёзно, разве он сам не видит, что ему пора сбросить?), но даже таким Папирус хочет его. Сняв с себя штаны, которые уже раз сто были прокляты в голове, он небрежно проводит по стоящему члену рукой от нетерпения и приставляет головку к узкому кольцу мышц. Совсем не заботясь о растяжке, ибо все силы и время ушли на своеобразную прелюдию, он начинает входить, чувствуя, как сфинктер сжимает чувствительную головку. Как бы темноволосый не горел желанием войти сразу и полностью, недостаток смазки препятствует его желаниям. Толкнувшись ещё раз и выходя на половину, он убирает свои руки с ног, что лежали на плечах, и перемещает ладони на матрас ближе к голове Санса. Проникая глубже, не обращая внимания на натяжение крайней плоти. Старший просто не может сдерживать себя, даря брату целую какофонию из стонов, скрипов, невнятных просьб и всхлипов. Вдалбливая под правильным углом в несчастную кровать парня, Папс будучи почти на финале, надрачивает нижнему и изливается в него же, не сдерживая довольного стона. Следом кончает Санс. Обессиленно лежащему беловолосому уже абсолютно всё равно на состояние постельного белья, но руки уже начинают затекать, а совесть — жрать, поэтому оставаться в исходном положении он больше не может. — Отстёгивай меня уже, писькогрыз херов. — бурчит он Папирусу, натягивающему на себя свежий спальный комплект и ароматизируя комнату своим цветочным женским гелем для душа. — Сейчас, Санс, только спасателям позвоню. Ключей у меня нет. — спокойно отвечает тот, выдавая себя с потрохами. Едва ли Папс бы пожертвовал своей кроватью и поборол свой стыд за брата лишь ради того, чтобы реализовать свои дикие сексуальные желания. — Тогда беги за бутылкой, я щас обоссусь. — блефует старший в ответ, но Папирус на такие риски сегодня не настроен, поэтому с недовольным рыком всё-таки выдёргивает верхнюю шухлядку прикроватной тумбочки и достаёт оттуда ключ. — Чтоб ты сдох этой ночью, брат. — рявкает он, открывая замок, и гордо удаляется из комнаты вместе со свей чистой подушкой и одеялом. Нет чувства хуже, чем засыпать одному после секса. Но вот с Сансом — Папс помнит ещё из детства — спать уютно и спокойно, а с недавних пор обнимать его стало даже приятнее, чем тёплое одеяло, которым не стоило бы укрываться в такую жару. Однако Санс имеет вредную привычку по-английски сбегать в свой свинарник и игнорировать Папируса неделями, и раз он не в состоянии хотя бы притвориться хорошим и любящим братом, тогда пусть чувствует себя сегодня ещё хуже, зная, что Папирус бросил его первым. А сам он прекрасно выспится и на диване в гостиной. Впрочем, на грязной простыне в кровати брата Санс засыпает мгновенно: всё-таки снотворное со спиртным рубит нехило. Но вот пробуждение оказывается уже не столь приятным: щека вся в собственных слюнях, голова гудит, задница болит, но самое главное… — Папирус, как мне с этой хуйнёй на улицу теперь выходить? — скрежечет сквозь сжатые зубы Санс вместо приветствия. Папирус уже сидит за обеденным столом, с умным видом вчитываясь в свою утреннюю газету, и попивает кофе, оттопырив палец, как истинная леди. — Поздравляю тебя с добрым утром, брат мой! — с гадкой улыбкой отвечает младший, рассматривая выпирающие очертания железок на сочной груди помятого Санса. — Оно через футболку виднеется! Чё мне мужики во дворе скажут, а? — пирсинг, конечно, можно было бы просто снять, да ведь Папс его обратно вставит так, что мало не покажется. Да и нравится ему на самом деле носить на себе эти его своеобразные метки, но покапризничать для приличия всё-таки надо. — А с каких это пор на твои сиськи мужики какие-то пялятся? Тебе лифчик подарить, чтоб ты их не смущал?! — А что, думаешь, им понравится? — подмигивает Санс, хорошенько получая за это по морде свёрнутой в трубочку прессой, и лучезарно смеётся, ведь Папирус понятия не имеет о том, что прячет Снежана в своих пыльных коробках.