Побочный эффект

— Ты мой хороший ма-альчик, самый краси-ивый, самый люби-имый, моя маленькая шладкая бу-усинка... — Папирус прикрывает глаза, облокачивается о дверной косяк и, подавляя стыд и унижение, нерешительно зарывается пальцами в свои волосы. Он сглатывает и опускает ладонь на лоб, а потом на шею и плечи, с замиранием сердца представляя, что всё это — касания Санса; воображая, что именно он, великолепный и сексуальный Папирус — единственный во всём мире предмет его безмерного обожания, и что все приятные слова, что Санс бубнит за закрытой дверью своей комнаты, адресованы его любимому чудесному брату, а не какой-то там грязной, уродливой, гадкой свинье. Папс поджимает губы, пытаясь выкинуть сложившийся образ из головы, но тут как по команде обнаглевшее животное решает издать громкий тошнотворный визг. Видать, брат наконец попытался выпустить его из своих тёплых рук — а это священное место занимать не смеет никто!! По крайней мере, не смел до того рокового дня, когда Санс торжественно преподнёс ему ключи от «красного кабриолета». О, тогда Папс думал, что просто взорвётся от счастья, ведь он так давно мечтал о собственном автомобиле, а теперь у него даже есть роскошные густые волосы, которые могут драматично развеваться на ветру! Но во дворе его поджидал полнейшей облом: вместо лоснящегося «Роллс-Ройса» Санс предложил ему сесть за руль гнилой трухлявой колымаги, за километр разящей маслом, навозом и бесчестной старостью. Сначала Папирус решил, что Санс угнал её из какого-то сарая, но старший заверил его, что он совершенно легально выиграл это у какого-то «товарища» в карты вместе с сопящим на заднем сидении поросёнком, которого обозвал минипигом и зарекался срочно кому-то продать. В итоге Сансу, конечно, всё-таки удалось уговорить скуксившегося Папируса сесть внутрь, и они немного проехались по двору, пока в бачке не кончился бензин. Однако каким бы любителем экстрима и драйва Папс ни был, он поклялся больше не приближаться к этому обшарпанному драндулету ближе, чем на два метра — мало того, что выглядит он крайне непрестижно, позорно и жалко, так ещё и скрежечет так, будто бы вот-вот развалится прям на дороге. Впрочем, для такого предприимчивого мазохиста как Санс это оказалось отнюдь не помехой! Он с улыбкой заявил, что легализовал свои водительские права из Подземелья, о существовании которых никто кроме него, конечно же, не знал; стойко выслушал все не совсем цензурные претензии и заботливые наставления младшего брата, а потом созвал на помощь ораву местных алкоголиков, чтобы коллективно затолкнуть эту рухлядь к ним в гаражи на «техосмотр», и быстро отправил Папируса со свиньёй на руках обратно домой. Благо, один готовый свинарник у них уже был, и Папс без раздумий запер животное там, чтобы под утро пьяный в зюзю Санс с храпом завалился к себе на матрас, загрёб этот визжащий кусок сала в крепкие объятия и полюбил больше, чем родного брата. А если серьёзно, свин только то и делал, что бесконечно трепал Папсу нервы. Сперва Папирус стебался, что брат наконец-то встретил подобную себе особь и включил материнский инстинкт, но со временем младший стал понимать, что одержимость Санса своим новым питомцем реально вышла из-под контроля. Он разговаривает с ним, спит с ним, играет с ним, вымеряет ему еду по граммам (видимо, чтобы не так грустно было одному сидеть на диете), сам его моет и сам выгуливает, да что там — он почти перестал пить, наладил режим и даже устроился на нормальную работу ради него! Хотя нет, нормальная работа — это та, где нужно хоть иногда поднимать свою задницу, а эскорт непонятных людей по кривым дорогам на ржавом корыте явно оказывает не лучшее влияние на здоровье таких невротических туш как старший брат Великого Папируса. Однако это всё же лучше, чем круглосуточно протирать штаны за компьютером, воровать и пожирать чипсы пачками. И Санс, похоже, наконец-то действительно счастлив так жить. А это пугает. Папирус снова зарывается руками в волосы, но уже от отчаяния. Всё, о чём он мечтал… Всё, чего он пытался добиться от Санса для его же блага… Всё, что Санс должен был сделать для них, он сделал для какого-то несмышлённого розового пятачка. Душа разрывается на части, когда Папс видит блеск в глазах Санса, что теперь принадлежит не ему. Он понимает: его место занято, Папирус сам глупо упустил его. А от того, что он ревнует Санса к бестолковому существу, становится ещё гаже — оно-то вообще ни в чём не виновато. Виноват только он сам, ведь даже сейчас не может понять, что в поросёнке такого, чего нет в нём. Свин ведь не делает буквально ничего: не направляет, не следит, не заботится, не подталкивает, не переживает, не может дать хороший подзатыльник. Только орёт и носится туда-сюда по комнатам! Неужели Папирус — хуже животного?! Парень отлипает от косяка, потому что Санс уже умолк и насюсюкался, а тосковать по его убогим рукам в тишине можно и в более удобном месте. Папс угрюмо волочится к дивану и падает в него с тяжёлой головой, разбитым сердцем и совершенно отсутствующим выражением лица. Одному Ангелу известно, сколько минут он прокручивал перед глазами свои любимые постыдно-розовые и кроваво-красные влажноватые фантазии с участием своего брата, но от втыкания в стенку он отвлекается только тогда, когда диван слева от него с тихим скрипом продавливается от веса двух тел: проклятого сраного Санса и довольно улыбающегося Хрюнделя, чью редкую светлую шёрстку брат зачем-то расчёсывает своим старым гребешком. Папируса слегка передёргивает от столь невинного вида разрушителя его семейной идиллии и от того, как сильно сейчас похожи их с Сансом морды. — Хошь почесать? — спрашивает Санс с непосредственной счастливой улыбкой, протягивая брату гребешок и поросёнка. Папирусу хочется то ли вмазать Сансу по губам, то ли яростно его засосать, только бы не видеть на его лице эту странную и непривычную эмоцию, из-за которой он кажется обезоруживающе симпатичным и молодым. — Убери это от меня! — брезгливо отрезает Папс и грубо отталкивает свина от себя, как нечто противное и отвратительное. — Ну, Папирус, ребёнок по тебе соскучился, — Санс придвигается вплотную к брату и снова тычет тому в лицо ничего не подозревающим зверьком. Папирус, сморщившись, смотрит в почти что человеческие чёрные глазки-маслинки, яростно противясь своему природному инстинкту затискать и накормить всё, что мило выглядит. — Даже не пытайся заставить меня проникнуться к этому существу. Фу, мерзость! — фыркает Папирус и демонстративно отворачивает голову. Сансу в самом деле непонятна такая лютая ненависть к этому забавному детёнышу: с тех пор, как он появился в его жизни, все тяготы будто испарились. Животные — они ведь самые искренние существа на свете: вот Хрюндель, например, когда рядом спать укладывается, всё лезет под руку, погладить просится или просто глазками хлопает, будто прямо так и говорит: «Я люблю». И не важно, что: эту жизнь, твою постель, тебя или тот кусок сыра, который он выклянчил за ужином — само его присутствие наполняет душу теплом и тихим светом. Как мало, оказывается, нужно монстру для счастья. Конечно, в уютном обществе жёсткого Папируса и алкоголя с привкусом крови ему тоже в последнее время бывало неплохо, но поросёнок… Он просто ходячий антистресс. Может, Хрюнечка и брата бы осчастливил, если б тот прекратил дуться и попробовал наконец подружиться с новым членом семьи. — Ну, Папс, это ж зверёныш, ему ласки хочется. Погладь его хотя б разок, пока я на работе буду. — Санс аккуратно отпускает хрюшу в свободный дрифт по ламинату и укладывает свою щёку на неприступное острое плечо. Однако жалостливые просьбы едва ли могут растопить лёд в оскорблённой душе; Папирус медленно поворачивается к брату. По гротескно насупленным бровям становится понятно, что он в смятении. Папирус импульсивно хватает Санса за грудки и рявкает ему в лицо: — А мне ласки не хочется, по-твоему?!! Ты мне совсем внимания не уделяешь, только с этим мясокомбинатом и носишься!!! Тебе кроме него уже никого больше не надо?! Ты меня вообще теперь не любишь, да?!!! — Папс отпихивает Санса ладонью прямо в анфас и обиженно отворачивается от него спиной, горбясь и смешно упираясь коленками в подлокотник. Санс только улыбается в кулак: громкие обвинения по поводу и без, ревность ко всему, что дышит, и всякого рода запреты — это совершенно рутинные атрибуты семейной жизни братьев-не-скелетов, ну а ревнующий Папирус — хоть он, конечно, устрашающ, грозен и суров в любое время дня и ночи — иногда выдаёт весьма очаровательные фразы. В такие моменты Санс даже забывает, чьи шрамы и отметины он носит на своём теле. Умилённый почти детской претензией (которая, естественно, носит серьёзнейший характер, ведь Папирус никогда не шутит), Санс решает по доброте душевной подыграть расстроенному брату и всё же «доказать» ему свою несоразмерную любовь, хотя в ином случае он мог бы просто хорошенечко проржаться или прикола ради заставить Папса думать, что он в этом доме действительно никому больше не всрался. Ну, до завтрашнего утра. — Па-апс, ты чё, тоже хотел, шоб тебя почесали, да? — ехидно тянет Санс и проходится Папирусу гребешком по спинке. Однако Папирус, видимо, уже пронюхал, что Санс занял уязвимую позицию извиняющегося, и решил сохранять гордое молчание: и так понятно, что эта зажравшаяся оборзевшая мразота просто измывается над его искренними переживаниями. С тихим вздохом закатив глаза, старший снова льнёт к брату и елейно, по-издевательски мурлычет: — Ну Па-апсик, ну тигрёночек ты мой строптивый, хорош капри-изничать. — не получив никакой реакции, Санс опять вздыхает действительно по-матерински проходится по его плечу, — Братик тебя лю-юбит, он не хотел тебя обижать. Сокровище золотое, бубочка малюсенькая, солнце моё ненаглядное, — Папирус лишь фыркает, уязвлённый насмешливыми нотками в голосе брата, а Санс, пользуясь моментом, запускает свои пальцы под его футболку, благоговейно касается красивого стройного пресса и как в первый раз млеет от того, что ему позволено осязать нечто столь безупречное, и всё продолжает ворковать: — Прости меня, пожа-алуйста, родной нежный пу-упсик, радость моя, страсть костей моих, симпапулькин мой клыкас-тень-кий, — Санс плавно поворачивает лицо Папируса к себе и целует его в горящую щёку. Кто бы мог подумать, что на Папса могут так подействовать какие-то глупые и слащавые телячьи нежности? — Ты у меня самый сильный, самый вредный, самый смертоносный, самый любимый, самый о-ча-ро-ва-тель-ный, — старший принимается бесцеремонно расчмокивать каждое недоцелованное и недолюбленное место, до которого только может дотянуться, а Папирус со смущённой улыбкой наконец-то расслабляется и отдаётся Сансу в долгожданные и самые желанные объятия. Он неотвратимо растекается в нирване и не верит, что всё это происходит с ним наяву. Старший охотно задирает его футболку и продолжает истязать торс своего несчастного и брошенного диктатора. Папирус только и успевает балдеть от внезапно нахлынувших ощущений, о которых пару мгновений назад он мог лишь грезить: Санс взаправду ласкает его, гладит и называет его… своей маленькой бубочкой… Прямо как в детстве, прямо как он мечтал! Неужели эта своенравная бесхребетная тряпка всё это время способен был доставить такое райское блаженство, а Папс и не догадывался просто его попросить?! — Знаешь, чё я щас сделаю? — загадочно хрипит Санс, выводя Папируса из транса и кокетливо ведя пальцем от пупка к резинке дорогих домашних шорт от какого-то расфуфыренного спортивного бренда. Папирус дёргано кивает. Всё ещё молча, хотя Санс уверен в том, что скоро он заставит его вопить имя своего брата во всю глотку. Он вновь опускается к пылающему телу Папируса, заставляя того трепетать от предвкушения, и прокладывает дорожку из нескольких невинных поцелуев, когда вдруг Папирусу становится странно-щекотно, и в гостиной раздаётся сансов фирменный звук. Да, он нагло пукнул ртом Папирусу в живот — его излюбленный и самый подлый трюк из детства. Папс за долю секунды меняется в лице и по привычке захватывает в кулак копну отросших волос на братской макушке: — Санс, я не это просил!!! — орёт сконфуженный Папирус, пока его брат заливается искренним смехом. — Да?! А я думал, мы тут в сыночки-отцы играем! — Санс предпринимает попытку встать с дивана, но Папс вместо этого дёргает его на себя и шипит сквозь зубы: — Я умолял тебя хоть раз провести со мной время без твоих идиотских приколов!! Неужели так трудно подарить мне хоть один нормальный романтический вечер?! — Санс в лёгком замешательстве: если под нормальным романтическим вечером Папс подразумевает нормальный глубокий минет, то таких вечеров у него уже было полно. И уж далеко не каждый из них был проведён по обоюдному согласию. — Но щас не вечер, бро, щас утро. И я опаздываю к се в гараж, — подмигивает Санс, и младший брат с тяжёлым вздохом отпускает его на свободу, — Не забудь покормить Хрюнделя, а то он взбунтуется и сожрёт твою орхидею, — шутит Санс на прощание и хлопает входной дверью, оставляя разочарованного и дважды сломленного за сегодня Папируса дома одного в качестве няньки для реактивного поросёнка. Однако работа сегодня не ладится, заказов особенно нет, а поэтому одноглазое такси спокойно отстаивается в одном из уютных зелёных дворов и беспардонно нарушает покой местных жителей задорным эфиром «Радио Шансон», выкрученным на полную громкость. — Когда я узна-ал, что отнял эти розы в кио-оске на Первой Ямской… Ка-ак было тепло-о, что нас с тобой вместе свело-о… Девочка-пай, рядом жига-ан и-и хулига-ан!.. — однако заветное окно с полупрозрачной тюлью громко захлопывает жёсткая рука независимой состоявшейся женщины, ради которой Санс тут, собственно, и распинается. Он тихо выругивается себе под нос, глушит свою ласточку и суёт магнитолу в барсетку, чтобы никто на неё не позарился. Санс преспокойно поднимается на нужный этаж и зажимает палец на звонке одной из квартир. Гам в подъезде от этого поднимается такой, что даже недовольные соседи высовываются из своих дверей и принимаются расспрашивать Санса о том, что он тут, мягко говоря, делает, но он даже не оборачивается на чужие окрики: сегодня Санс намерен добиться своей цели и таки подарить несчастной, обделённой ценнейшим мужским вниманием женщине пышный букет красных роз, которым он и закрывает дверной глазок. И хотя ему самому на самом деле эта старая кошёлка даром не сдалась, его какое-никакое эго категорически не терпит никаких отказов от противоположного пола. По идее, он бы мог так и трезвонить своей пассии до самой ночи, однако ему всё-таки приходится оставить тщетные попытки реанимировать свою веру в себя, когда двое здоровых ментов, ко всеобщему облегчению, под руки выволакивают его сопротивляющуюся тушу из подъезда.

***

— Ведь с тобо-ой, мой мусорок... Я… попутал рамсы-ы-ы… Завязал я узелок… Как тугие… две косы... — задушевные фейлетоны разрезают гробовую тишину обезьянника. Заключённый из последних сил надеется, что ему всё-таки удастся спровоцировать у Андайн нервный срыв, и она наконец выставит его на свежий воздух, а то отсиживать реальный срок в планы Санса сегодня не входило. Однако бравая командирша полицейского участка уже давно привыкла ко всяким интересным выступлениям, а поэтому ей совершенно ничего не мешает с головой погрузиться в изучение галереи конфискованного мобильного телефона. Так, она уже сполна успела проржаться со всех сансовых, на удивление удачных селфи с каким-то кабаном, изучить подробный туториал на китайский макияж, продублировать себе на компьютер папку с фотографиями Папса разной степени разъярённости с дебильными масками из Инстаграма и с омерзением понаблюдать, как потные мужики обмазываются маслом. Остальные десять получасовых видео она включить не решилась. — Хорош уже волать, по второму кругу идёшь, — бросает она закашлявшемуся Сансу, отрешённо пожёвывая зубочистку. (Все крутые герои так делают. Во всех аниме.) — Давай тогда партейку, что ли? Я ща со скуки сдохну. — отзывается Санс, тасуя колоду старых карт. Андайн не хочет знать, из какого места он её достал и как сумел протащить через обыск. — Ты чё, Санс, совсем уже охренел? Я в азартные с заключёнными не играю. — ухмыляется она и продолжает листать альбом с фото странных железяк, шашлыков и... сексапильно сжатых волосатых сисек. Андайн странно косится в сторону Санса, но тот этого не замечает. — Боишься проиграть тупому мне? — смеётся он и начинает про себя отсчёт до десяти. — Ха-ха-ха!!!! — запрокидывает голову Андайн, не в состоянии больше воспринимать Санса так, как раньше, — Да я с тобой даже в су-е-фа б играть не стала! Нашёлся хитрожопый. — сплетни о нём слагали разные. Иногда они были такими абсурдными, что создавалось впечатление, будто он сам их и распускал. Ну не поверит она, что история про то, как трезвый монстр ему в нарды всё до трусов своих последних проиграл и голым домой по сугробам потопал — это правда!

***

— Да как так?! Я же всё просчитала!!! Сука!!! – Андайн сгоряча бьёт кулаком по скамье и замирает в отчаянии. Возможно, в следующий раз всё-таки надо будет уточнить, в пьяницу они играют или в дурака. Санс с более чем довольной физиономией складывает карты обратно и нарочито-спокойно напоминает: — С тебя одно желание. Рыба подрывается и разъярённо распахивает прутчатую дверь камеры. Её глаза, полные сожалений о своей великой добропорядочности, совестности и нежелании прослыть нечестным игроком среди простого народа, невербально приказывают Сансу выметаться отсюда на все четыре стороны, да поживее: — Ладно!!! Свободен! Но в следующий раз можешь даже не пытаться, я всё равно тебя обыграю. — а следующий раз будет скоро, это она ему гарантирует. Надо только немножко потренироваться… — А мне не свобода нужна. — с улыбкой отвечает он, — Я желаю провести срок в этой камере с той дамой, к которой я ломился в дом. — ну разве не гениально? О, это будет креативнейшее свидание в его жизни! — Ты знаешь, что она из магазина иногда пельмени наразвес ворует, а? — Андайн в немного зависает, хлопает глазами в изумлении, крутит у виска и закрывает камеру снаружи. И как только Папирус уживается с этим психопатом?

***

— Шутки про утопленников обычно несмешные. Знаешь, почему? Потому что слишком поверхностные! У каннибалов умер сын. И грустно, и вкусно! Как называют кота, который увлекся бодибилдингом? Котлет! В чем плюс слепой проститутки? Сосет несмотря ни на что! Вот эта смешная была, да? — Санс задорно тыкает локтем в мягкий бок остолбеневшей от бесподобных шуток женщины, траурно сидящей в бигудях и домашнем халате на тюремной лавке, где наверняка валялись всякие проститутки, бомжи, наркоманы и городские сумасшедшие с бешенством и гнойными волдырями на жопе. Санс старается об этом не думать и продолжает без остановки зачитывать длинный список накопленных за всю жизнь анекдотов из старой потрёпанной тетради. Букет роз благородно вянет в вазе на соседней скамье. — Санс, к тебе посетитель! — кричит Андайн из коридора, но гость узнаваемым размашистым шагом влетает в помещение вперёд своей сопроводительницы. Папирус останавливается у решётки, пристально осматривает своего непутёвого брата в соседстве с незнакомой тёткой и приходит во всеразрушительное неистовство: — Андайн, ключи!!! — вопит он, бодря обоих жертв романтики, — Санс что, загремел сюда за сношение с какой-то старой проституткой?! — а женщина не шелохнётся, будто и не про неё говорят. Только уставилась, как на экспонат музейный, и нос чешет. Вот что значит стаж работы обслуживающим персоналом. — Это он сам потом тебе расскажет, но сперва выкуп. — к сожалению, Андайн не может отпустить Санса на вольный выгул просто так — всё должно быть по регламенту и по правилам, законы такие. — Забирай. — цедит Папс и суёт ей в руку мятые купюры из кармана, — За что он здесь сидит? — заедаться с взбешённым Папирусом настроения особо нет, а вот отомстить Сансу за то, что он лучше мухлюет — вполне. Андайн подло усмехается и решает раскрыть его фриковские карты. — А у него тут свидание. Вам понравилось, гражданочка? Поделитесь впечатлениями! — но прежде чем гражданочка успевает поделиться, Папирус за шкирку вышвыривает Санса из помещения и пинками гонит к выходу. Гнетущая тишина давит на братьев, когда нормальное такси везёт их домой, и они злобно перекидываются друг с другом недовольными взглядами. Когда двое наконец угрюмо переступают порог квартиры, Папс вдыхает полной грудью и хорошенько встряхивает пытающегося поскорее разуться брата за шиворот: — Как ты смеешь ошиваться с какой-то старой тёткой, когда у тебя есть я?! — он даже не хочет знать, как он уговорил Андайн запереть их вдвоём в одной камере на ночь, и почему из всех доступных (или не очень) вариантов он выбрал домогаться именно этой бабищи, напоминающей какого-то истукана: в любом случае это переходит все границы… Он же только этим утром говорил… Он врал! — Да ты… Скучно тебе со мной, да?! Давно по роже не получал?! Я хотя бы как-то реагирую на твои анекдоты, а она даже, — Папирус разводит руками, пытаясь подобрать слова, — Она вообще не обращала на тебя внимание! Я думал, ты любишь внимание, и никогда не обделял им твои ужасные шутки!! — А вот те назло и смею! — рявкает Санс, — Точно так же, как и ты вчера, позавчера и ваще каждый день! Чё, думаешь, тя в окно не видно?! И я ничего тебе об этом не говорил! Я вообще всегда молчу, а тебе на моё мнение насрать! — что позволено Юпитеру, не позволено быку, да? А чем же, интересно брат заслужил такие привилегии? Что, думает, Санс уже совсем дурак и мужского достоинства у него нет? Ха, как бы не так. — Ты мне все равно никогда нихрена не рассказываешь!! Я, по-твоему, экстрасенс?! Если ты не сопротивляешься, значит тебе всё подходит — вот, что я понял! И моё мнение ты тоже не спрашивал, когда притащил к нам в дом это грязное противное животное!! — свинтус мирно посапывает на своей подстилке, а у Папируса сердце кровью обливается. — Оно ласковое, доброе и любящее! — очень странно слышать такие слова из уст Санса в серьёзном тоне. Ему очень хочется сбежать от этого всего в свою комнату и не выходить из неё никогда, но он себя пересиливает и просто садится на диван, отчаянно роняя голову на ладони. Задолбали эти скандалы, если честно. — То есть, меня тебе не хватает, да?! — Папирус следует за ним, чувствуя, что разговор повторяется. И выводов с утра Санс никаких не сделал. Больно. — Семьи нормальной мне не хватает. — буркает тот тихо после недолгого молчания. Неужели Папирус не может понять, что дело не в каких-то там свиньях? Что тётки не нужны ни одному из них? Нужна защита и опора, семейный фэншуй и сеансы мордобоя по обоюдному согласию! — Тогда, может быть, тебе начать с себя?! Вести себя нормально и не быть эгоистом?! — внутри Папирус аж бурлит. Только не понятно, из-за чего. — А ты не эгоист? Мне кажется, я те нужен только для того, чтоб когти об меня точить. — между прочим, ранки на спине — это вообще не из приятных удовольствие. Санс складывает руки на груди и утыкается в одну точку перед собой, чтобы на брата не смотреть. — Я всегда думаю о тебе! Ты не умеешь следить за собой — за тобой слежу я! Не хочешь брать ответственность за свою жизнь — ради святых Небес, я возьму сам! Разве я мало стараюсь ради твоего блага?! — Я тя ни о чём из этого не просил — это раз. Я не люблю, когда ты наносишь мне непоправимые увечья «для красоты» — это два. Знаешь, на меня уже прохожие коситься начинают. Думают, наверное, что я ненормальный и сам себе это всё понаставил! — Санс вертит свои ладони перед папсовым лицом, широко раскрыв глаза, — А железяки эти?! Я чё, неформал тебе какой, что ли?! Выдрал бы уже давно — так нет, ради тебя позорюсь! — никогда бы младший не подумал, что Санса настолько сильно волнует мнение окружающих по поводу его внешних особенностей. Ну, хоть одна хорошая новость за этот вечер. Только топот этих маленьких копытц опять всё портит. — Рад слышать. — хмыкает Папирус, чувствуя неописуемую гордость за сотворение безупречного Санса-неформала и за то, что сумел заставить его чувствовать стыд впервые за всю его жизнь. — Ну вот, ещё и свинобатьку разбудили. — подаёт голос Санс, когда после некоторого затишья к его ногам прибегает проснувшийся свин и ждёт, пока Санс возьмёт его на руки. Папирус подвигается ближе и задумчиво предлагает: — Мы можем договориться с пропускным пунктом и сбежать. Уедем жить далеко от людей, прекратим пить эти сраные таблетки, будем такими, как раньше. Нормальными. Надоело уже тебя постоянно хотеть. — И как же ты собрался жить без всех благ цивилизации, а? — прыскает старший, польщённый комплиментом: так он и видит, как утончённая натура Папса будет из землянки в уличный туалет ночами зимними бегать. Однако Санс решает принять это предложение за попытку попросить прощения. Что странно, ведь провинился сегодня точно не он. Но всё-таки печально, что никогда в этой жизни им не избавиться от этого ужасно неудобного человеческого тела. Хотя Папсу, вроде, даже нравится. — Больше никаких баб. Ни у тебя, ни у меня. Договорились? — спрашивает Папирус неоспоримым тоном, и в знак истинного примирения брезгливо усаживает поросёнка себе на колени. Санс гладит их обоих по голове, Хрюндель удовлетворённо похрюкивает, и Папирусу этот звук кажется самым приятным на свете после хрипов задыхающегося брата, — И спишь сегодня со мной. Без него. — хотя Папс уже не уверен, сможет ли он теперь вообще расстаться с этим ангельским хвостатым созданием. — Ок.