Проигрыш

неприятие, страх — пара унций, но все — подкожно. наша битва без слов — апогей молчаливых битв. я тебя ненавижу так жарко, так больно — боже, — ненавижу так сильно, что вечно готов любить. — мглистый заповедник

Можно считать везением, что постоялый двор близ деревни Вимара практически пустует. Маленький и неприметный — он не похож на раскидистую обитель Ваншу или мондштадские апартаменты. Хозяин не задаёт лишних вопросов, отдавая ключи, пусть весь вид Дайнслейфа говорит о подозрительности: явно не искатель приключений, но и не выбравшийся за пределы колоннадских дюн наёмник, что, без сомнения, тоже неплохо. Комната небольшая, а света от лампы при закрытых ставнях едва хватает, чтобы сделать видимыми кровать, пузатую тумбу и притаившуюся в углу дверь, и Дайнслейф распахивает окно, впуская всё ещё влажный, но насупившийся иглами вечерней прохлады воздух и окрашенный в сиренево-малиновый свет сумерек: склонившее златую голову солнце почти спряталось за горизонтом. Совсем близко плещется вода, смешиваясь мерным шелестом с голосами просыпающихся ночных обитателей сумерских лесов. Но Дайнслейф не вглядывается ни в торчащие крыши хижин, ни в кроны могучих деревьев и крутые склоны, покрытые зеленью, словно густой шерстью. Он смотрит в безмолвный небосвод, фальшивый, но тщательно натянутый, словно холст, и глубоко дышит — влажностью, запахом скошенной травы, специями, добавленными в карри хлопотливой женой хозяина (оба ощутили очевидное облегчение, когда он отказался от ужина) до тех пор, пока лёгкие не начинают болеть. И после, вновь заземляя себя, ощущая вес искривлённой проклятием реальности, он уходит смывать очередной пустой день.

*

Чужое присутствие царапает загривок, ввинчивается в височные кости даже через стену. Переступая порог умывальни, Дайнслейф уже знает, кого увидит, а потому не перестаёт промокать волосы полотенцем. Дорожка из срывающихся на дощатый пол капель следует за ним подобно шлейфу того же плаща, оставленного на кровати. Сидящая на её краю Люмин кончиком пальца обводит поблескивающие на изнанке звёзды. — Как странно, — её голос звучит ровно, выверенно, как хорошо поставленный взмах клинком, — ты столь яростно преследуешь меня, но стоило мне прийти самой, так ты будто и не удивлён. Неужели надеялся? — Знал, что тебе больше некуда идти. Не к брату же, — его откровенность граничит с отвешенной пощёчиной, но Люмин выдерживает, всматриваясь ему в глаза. — Он ведь начнёт задавать вопросы. — Как и ты. Но тебе я могу не отвечать, — она наклоняет голову к плечу, похожая на случайно замеченную птицу — редкую и неуловимую. Лепестки интейвата в белом золоте волос переливаются перламутровым наваждением, перенося Дайнслейфа на годы назад, где тоже были постоялые дворы, таверны, ночлеги под открытым небом и они — вдвоём, безо всяких сомнений. Взгляд Люмин скользит по его лицу, шее, плечам, неизменно прикипая к правой руке — ко мраку и звёздным прожилкам, тянущих свои ветви дальше, к груди в стремлении дотянуться до сердца, хотя Дайнслейф уверен: вскрой его, так утонешь в океане эрозии, ненасытно отрывающей от него куски. — И всё же я спрошу: зачем? — он оставляет полотенце на плечах, не чураясь столь пристального внимания. Но не отрицая облегчения, что маска всё же при нём. — Чтобы убедиться, что ты не лишишься рассудка, тела или того и другого раньше времени. Люмин поджимает губы. Маленькая и упрямая сверхновая, чей свет оказался для него губительным. И всё же, забывая о столь многом, что собственное существование порой вызывает сомнения, Дайнслейф помнит: о любимых ею интейватах, о запахе полевых цветов и мёда, и о терпком вкусе такого проклятого чувства, как надежда; он помнит, как Люмин смеялась, пытаясь научить его танцевать среди десятков переминающихся на маленьких ножках аранар. После они стояли, держа друг друга — держась друг за друга — и едва покачиваясь под напеваемую Люмин мелодию. Кровать поскрипывает, когда Дайнслейф присаживается с другого краю, глядя прямо перед собой. — Я мог бы схватить тебя сейчас. — Но не станешь этого делать, — Люмин даже не нужно время на раздумывание, ведь у чужого одиночества отчётливый след. Привыкая к своему раз за разом, Дайнслейф практически ненавидит, когда она приходит — вот так, спасаясь то ли от Бездны, то ли от себя. Ведь в таком огромном мире им обоим некуда идти. Люмин — только вперёд, а Дайнслейфу — за ней. — Не испытывай моё терпение. Её имя рвётся откуда-то из груди, но Дайнслейф стремится выбросить ключ от собственных эмоций прежде, чем несносная принцесса вновь его найдёт. Пальцы правой руки прошивает агонией, следом — жгучим жаром, стоит Люмин, не глядя, накрыть его ладонь своей. Волна расползается мгновенно, добираясь до плеча, вылизывая позвонки и оседая где-то между лопатками. Он выдыхает — шумно, хрипло, пока Люмин, как и прежде не испытывая ни жалости, ни отвращения, сжимает его запястье. Стремясь причинить больше боли или выжать досуха его сердце? — Будто ты хотел бы прогнать меня, Дайн, — она смотрит ему куда-то в скулу. — Тебе ведь оно тоже нужно. Дайнслейф предпочёл бы забыть о столь многом, что их связывало и связывает по сей день. Чужие пальцы скользят по предплечью, плечу — щекоткой, похожей на лёгкие укусы молний, прежде чем вплетаются во влажные волосы, ероша короткие прядки у самого затылка. Словно приручая, как диковинного монстра, забывшего, что такое прикосновения. Время схлопывается, сужается, растворяется, поскольку он теряет момент, когда Люмин оказывается перед ним, глядя сверху и держа его же лицо в своих миниатюрных, но сильных ладонях. — Я ненавижу тебя за то, что не могу не приходить, — она криво улыбается, не без горечи и насмешки над собой и над ними обоими. — А ты меня, потому что не можешь отказаться. — Не решай за меня. — Это не отменит твоей ненависти. Большими пальцами она гладит его по щекам, и неправильная, искорёженная нежность этого прикосновения дробит кости хуже, чем чавкающее под кожей проклятье. Дайнслейф помнит, как всё случилось впервые: чужую тоску, жар прижавшегося к нему тела и то, как Люмин потянулась к нему первой, а он не нашёл ни причин, ни сил отстраниться; помнит, как ломаный стон сорвался с распахнутых губ, стоило ему провести ладонями по её спине, костяшками пальцев — меж лопаток, где прежде были крылья. Он раздаётся и сейчас — судорожный, похожий на всхлип, но от голода, понятного лишь им двоим. Дайнслейф ведёт пальцами здоровой руки по бархатной коже, после — по плотной ткани платья, всё равно ощущая выступы позвонков, прежде чем тянет Люмин к себе. На сей раз секунды растягиваются, становясь тонкими, как струна, пролегающая меж их губ: Люмин дышит ему в рот, и биение их сердец так похоже на барабанную дробь, на отсчёт перед взрывом, перед падением небес, перед... Ему не победить. Не сейчас. И потому Дайнслейф целует её первым.