Проигрыш

Целуя, он вжимает её, маленькую и обманчиво хрупкую, в себя. Мягкая девичья грудь прижимается к его — ещё одним отголоском, осколком памяти, режущим с изнанки век. Поцелуй рваный, слишком лихорадочный. Люмин прикусывает его нижнюю губу, зализывает и снова прикусывает, прежде чем Дайнслейф берёт верх, а её саму — опрокидывает на себя под тихий шелестящий вздох. Кровать поскрипывает под ними, но в ушах шумит кровью, голодом — до касаний, до тяжести чужого тела, до его же жара. С одеждой Люмин они возятся в четыре руки, пока она сама прикипает горячим ртом к его шее, оставляя жалящие, влажные поцелуи; выводя юрким языком линии совсем рядом с тёмными, испещряющими крепкое плечо. Платье сползает к животу, обнажая покрывшуюся мурашками грудь. Этого недостаточно, но Люмин противится. — Оно не мешает. — Сними, — Дайнслейф не просит — приказывает, не терпя возражений. Что она видит в его глазах? Отблеск той же самой Бездны? Упрямство пятисотлетнего проклятия, рыцаря, идущего по следам принцессы? Люмин фыркает. — Сколько принципиальности. — Не нравится? — Дайнслейф дёргает бровью, словно каждым словом испытывая прочность чужого намерения. — Раздражает. Но терпимо. — Прямо как бездновы вестники. Люмин, напоследок мстительно укусив его за здоровое плечо, сползает в сторону, чтобы расправиться с одеждой, стащить сапоги и тут же — выгнуться, как приласканная кошка, когда он, потянувшись, скользит двумя пальцами от основания шеи ниже. Света лампы достаточно, чтобы высветить тонкий девичий силуэт, от чего отравленная кровь закипает, стекая в пах жгучей, почти болезненной волной. Каждый выдох кажется раскалённым, словно в лёгких запылала кузница, и Дайнслейф тянется, чтобы оставить дыханием и касаниями губ клейма на гладкой спине. Люмин почти мурлычет, подставляясь; постанывает, когда его ладони обхватывают аккуратные груди, сжимают, теребят соски. Она не успевает снять один сапог, но всё же кое-как стаскивает, помогая себе босой ногой. — Ты мешаешь. Но не делает ничего для того, чтобы он прекратил. — А ты не слишком торопишься. — Ты сам-то не весь раздет. Фразы обрывочны и так похожи на уже пережитое, что Дайнслейф не уверен, не помутился ли его рассудок окончательно в миг, стоило переступить порог комнаты? Ладони скользят по крепкому животу, соскальзывают на гладкие бёдра, разводя их шире. Легко догадаться, что Люмин смотрит, как облечённое в мрак проклятье ласкает её; как жаждет. Тонкая ткань белья кажется незначительной преградой, стоит Дайнслейфу коснуться её между ног. Ответом служит тихий стон и влажный жар, окутывающий пальцы и отдающийся в собственном теле вожделением. Люмин насаживается, требуя большего, без тени стыда. Разлившийся по лицу и шее румянец скорее олицетворяет её нетерпение. Дайнслейф дразнит их обоих, то погружая пальцы по самые костяшки, то кружа вокруг. Влажно, жарко, почти невыносимо. Люмин дышит шумно, говоря об этом и тут же подставляя шею; позволяя оставить на себе след. — Ты невыносим. И. — Ещё. Ещё — двигаться быстрее; ещё — урвать новый поцелуй, проглотив протяжный стон, пока Люмин прогибается в спине, вздрагивая и сжимая его руку бёдрами. Он не сопротивляется, стоит ей вдруг извернуться, как юркой змейке, чтобы вновь его оседлать. Упрямая завоевательница, ёрзающая на его бёдрах. И смотрящая прямиком в глаза, проходясь пальцами по светлой дорожке волос внизу живота, следом — короткими ногтями. Она явно наслаждается знанием, как это тело, изъеденное скверной, реагирует на нее. Вспоминает, что такое жизнь. Дайнслейф откидывается на локти, тянет к себе, на себя — заставляя проехаться промежностью по всей длине пыткой для них обоих. Люмин рвано дышит ему в рот, повторяет движение, медленно, размазывая влагу и словно объезжая его, прежде чем помогает себе рукой. Под веками расползаются цветные круги. В ней узко, горячо, бесстыдно мокро, от чего пламя удовольствия лижет Дайнслейфу позвонки, сплетения нервов, выкручивает мышцы. Люмин вздрагивает, сжимается, когда он подается навстречу, обхватив округлые, крепкие ягодицы. В этот миг становится неважным его проклятие, Бездна, хоть Селестия — всё меркнет и раскалывается, потому что Люмин мажет губами по его отмеченной скверной щеке, выдыхая протяжное «Даааайн» — приказом и просьбой. И он не может ей отказать.

*

Очередной проигрыш наматывает их внутренности на колесо, ведь в тлеющих углях мыслей запоздало мелькает одна — предательская, словно сомкнувшая кольца змея. Пусть время остановится, пусть умрёт вместе со всем Тейватом, потому что принцесса Бездны, лёжа в объятиях (не) своего рыцаря, снова находит проклятый ключ, запрокидывая голову и шепча в тёмный потолок: — Знаешь, Дайн, я бы действительно хотела тебя ненавидеть.