Услышь меня: Остров

      После того как Ноа закончил речь о волках, в зале повисла напряженная тишина. Братья Итоши стояли друг напротив друга, и между ними словно пролегла невидимая пропасть, заполненная годами обид, невысказанных слов и непонимания. Рин смотрел куда-то мимо Саэ, его зеленые глаза были пусты и холодны, как ледяная гладь замерзшего озера. Саэ же, напротив, сохранял абсолютное спокойствие, и лишь легкое движение нижней ресницы выдавало его внутреннее напряжение. Волки позади них словно чувствовали их внутренние терзания и переживания, уставившись в морды друг друга и оскаливая зубы с клыками. Трехглазый белый волк Рина грозно топнул передней лапой и издал рык, пока трехглавый черный волк Саэ сделал тоже самое, быстро реагируя на поступающую агрессию.       Ноэль Ноа окинул взглядом собравшихся учеников. Его глаза, холодные и пронзительные, словно сканировали каждого присутствующего, оценивая их реакцию на полученную информацию. Он задержал взгляд на братьях чуть дольше, чем на остальных, но ничего не сказал. Вместо этого он повернулся к волкам братьев Итоши и одним взглядом заставил их молчать и принять смиренный вид послушных шавок. Это был его последний приказ животным-тотемам, так как после того, как они выберут себе хозяина, то никому кроме него подчиняться не будут. После он обратился к Леонардо Луне, который все это время стоял чуть поодаль, прислонившись к холодной каменной стене.       — Луна, дальше ты, — голос Ноа прозвучал ровно, без лишних эмоций. — Мне нужно отлучиться.       Он не стал объяснять причину своего ухода — в академии Наириз было не принято задавать лишних вопросов. Ноа развернулся и направился к выходу, его шаги были бесшумными, словно он не касался пола. Ученики расступались перед ним, давая дорогу. Кто-то смотрел ему вслед с благоговением, кто-то — с любопытством, но большинство просто облегченно выдохнули: давление его присутствия, казалось, ослабло вместе с его уходом.       Луна тут же выпрямился, принимая более официальную позу. Его обычно расслабленное лицо стало серьезным, а в глазах появился тот самый блеск, который ученики замечали, когда учитель был полностью сосредоточен на задаче.       — Что ж, — он потер руки, словно разминая их перед важной работой, и его голос разнесся по залу, — продолжим знакомство с нашими новыми друзьями. Прошу подойти к табличке «Хамелеон».       Он указал на левую часть зала, где на специальном возвышении, покрытом мягким мхом, сидели несколько животных, которые до этого момента были практически невидимы. Они сливались с камнями, с деревьями, с воздухом — стоило отвести взгляд, и казалось, что их и не было вовсе.       — Юкимия, Раичи, Куон, Имамура и Микаге, — перечислил Луна, и каждый из названных парней сделал шаг вперед.       Юкимия вышел первым, поправляя на переносице круглые очки. Его аккуратно уложенные локоны блестели в свете ламп, освещающих зал. Он старался выглядеть максимально сосредоточенным, но было заметно, как его пальцы слегка дрожат — то ли от волнения, то ли от предвкушения. Раичи, напротив, выглядел расслабленным до невозможности: руки в карманах, плечи опущены, на лице — выражение скуки. Он то и дело поглядывал на других учеников, словно оценивая, кто из них выглядит более глупо в этой ситуации.       Куон стоял чуть позади остальных, его темные глаза внимательно осматривали животных. Он был тихим и незаметным, но в его взгляде чувствовалась глубокая сосредоточенность. Имамура, наоборот, улыбался во весь рот, его лицо светилось неподдельным интересом. А вот Рео… Рео стоял, опустив голову, и его взгляд был устремлен куда-то в сторону — туда, где среди учеников стоял Наги. Светловолосый друг что-то говорил Исаги, и на его лице играла легкая, едва заметная улыбка. Рео видел эту улыбку, и от этого внутри у него все сжималось.       — Хамелеоны, — начал Луна, и его голос вернул Микаге к реальности. — Возможно, вы считаете их слишком маленькими и невзрачными по сравнению с драконами или буйволами, — он сделал паузу, обводя взглядом парней, — но не спешите с выводами.       Он указал на группу животных, которые до этого почти не двигались. Теперь они начали медленно проявляться, их чешуя переливалась всеми цветами радуги. Один из хамелеонов, самый крупный, сидел на ветке, вплетенной в каменную кладку. Его цвет менялся каждую секунду: вот он был зеленым, как мох вокруг, а через мгновение стал серым, сливаясь с камнем. Потом на его теле вспыхнули красные и желтые пятна, и он стал похож на закатное небо.       — Их главная особенность — адаптация, — продолжил Луна, и в его голосе послышались нотки торжественности. — Хамелеоны способны подстраиваться под любую ситуацию, менять не только цвет, но и саму суть своего поведения. Они могут быть незаметными, когда нужно наблюдать, и яркими, когда приходит время действовать.       Он перевел взгляд на парней, и его глаза остановились на Рео.       — Вы обладаете даром приспосабливаться к любым условиям, находить выход там, где другие его не видят. Это редкий и ценный дар, особенно в мире, где правила меняются каждую секунду.       Раичи фыркнул, но промолчал. Юкимия слушал внимательно, его палец машинально накручивал прядь волос на палец — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Имамура кивнул, что-то записывая в уме.       — Но есть и обратная сторона, — Луна сделал паузу, выдерживая драматическую паузу. В зале стало так тихо, что было слышно, как дышат ученики. — В погоне за адаптацией вы можете потерять себя настоящего. Хамелеон меняет цвет, чтобы выжить, но кем он становится в итоге? Просто отражением окружающей среды.       Его голос стал жестче, почти суровым.       — Ваша задача — сохранить свое «я», какими бы ни были обстоятельства. Не раствориться в толпе, не стать маской без лица. Вы должны научиться менять «цвета», но помнить, какой «цвет» ваш настоящий. И речь сейчас идет вовсе не о цвете, если вы понимаете, о чем я.       Рео, наконец, перевел взгляд на учителя. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — и, возможно, боль. Он всегда был тем, кто подстраивался. Подстраивался под Наги, под его настроение, под его желания. А каков был его настоящий «цвет»? Знал ли он сам?       Юкимия кивнул, принимая информацию. Его пальцы перестали накручивать волосы — он замер, словно что-то обдумывая. Раичи, кажется, тоже задумался, хотя и старался этого не показывать. Куон сделал шаг вперед, рассматривая своего хамелеона — большого, фиолетового цвета в желтую полоску. Выглядел он слегка пугающе.       — Следующие, — Луна перевел взгляд на другую группу, и его голос снова стал спокойным и размеренным. — Лисы: Несс, Кира и Бачира.       Бачира тут же подпрыгнул на месте, едва не сбив с ног стоящего рядом Исаги. Его энергия, казалось, не имела границ — даже после всего, что произошло сегодня, он оставался таким же взбудораженным, как и всегда.       — Юху! Это я! Бачира Мегуру и лиса! Звучит круто, да? — он закружился на месте, размахивая руками. Его растрепанные волосы, и без того не поддающиеся укладке, разлетались в разные стороны, а желтые прядки, вплетенные в них, сверкали в свете ламп.       — Да уймись ты, — Несс поморщился, отступая на шаг от слишком активного соседа. Его светло-каштановые волосы, переходящие в фиолетовый цвет к кончикам, собранные в аккуратную прическу, блеснули под светом, а лицо выражало крайнюю степень недовольства. Он скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что этот шумный парень вызывает у него только раздражение.       — А что? Лисы — это красиво! И умно! И хитро! — Бачира продолжал скакать, пока Кира с легкой, немного грустной улыбкой не положил руку ему на плечо. Рёнске всегда казался старше своих лет — в его глазах была какая-то глубокая задумчивость, а движения были плавными и неторопливыми.       — Давай сначала послушаем, а потом уже радоваться, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни капли раздражения.       — Хорошо-хорошо! — Бачира замер, но его нога продолжала отбивать какой-то бешеный ритм, словно внутри у него работал вечный двигатель. Его глаза блестели, а губы растянулись в широкой улыбке.       Луна дождался, пока они займут свои места, и начал. Он подошел ближе к группе лис, которые сидели на специальных подставках, покрытых мягкой тканью.       — Лисы — одни из самых умных существ на острове, — произнес Луна, и его голос звучал почти торжественно. — Их хитрость и изворотливость ума не знают границ. Они способны просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед, находить слабые места там, где их не видно невооруженным глазом.       Несс слушал внимательно, его глаза сузились. Он всегда считал себя достаточно умным, чтобы просчитывать последствия. Достаточно хитрым, чтобы добиваться своего. Достаточно изворотливым, чтобы всегда быть рядом с тем, кого выбрал. Его взгляд на мгновение скользнул в сторону Кайзера, но тут же вернулся к учителю.       Бачира же, наоборот, слушал вполуха. Его взгляд блуждал по комнате, останавливаясь то на одной лисе, то на другой. Он пытался угадать, какая из них достанется ему, и его сердце билось быстрее от волнения. Ему казалось, что рыжая с пушистым хвостом — самая красивая, но золотистый лис с семью хвостами, на концах которых был белый пушок, почему-то смотрел прямо на него, и в его глазах было что-то знакомое. И тогда Мегуру понял, что его уже выбрали.       — Но, — Луна повысил голос, привлекая внимание непоседливого парня. Его голос стал громче, и от этого звука даже стены, казалось, дрогнули. — Лисы часто переоценивают свои возможности. Их хитрость может сыграть с ними злую шутку, когда они начинают верить в собственную непогрешимость.       — О! Это точно не про меня! — Бачира хлопнул в ладоши, и звук разнесся по залу. — Я вообще не умею хитрить! Я весь на ладони! — он развел руки в стороны, словно демонстрируя свою открытость, и чуть не задел стоящего рядом Несса.       — Это ТЫ сейчас говоришь? — Несс бросил на него насмешливый взгляд и небрежно отодвинул его руки от себя, уголки его губ изогнулись в презрительной усмешке. — А через минуту уже что-нибудь учудишь.       — Ты чего прицепился? — Мегуру надул щеки, и его лицо стало похоже на надутый воздушный шарик. — Завидуешь, что у меня такой прекрасный Лис?!, А у тебя? А у тебя-то кто? — Он прищурился.       — Заткнись, — Несс отвернулся. Он сжал челюсть, стараясь сохранить самообладание, но внутри уже закипала злость.       — А, понял! — Бачира подскочил ближе, заглядывая Нессу в лицо. Его глаза горели азартом, словно он нашел самую интересную игру на свете. — У тебя тотем — таракан! Или крыса! Или...       — Я сказал, заткнись! — Несс резко развернулся, его голос сорвался на крик. В его глазах промелькнула вспышка гнева, такая яркая, что на мгновение показалось, будто он готов броситься на обидчика. Его кулаки сжались, побелели костяшки.       — А что, я просто спросил! — Бачира ничуть не испугался. Наоборот, он даже шагнул вперед, сокращая расстояние между ними. Его улыбка исчезла, уступив место серьезному, почти вызову, выражению. — Не нравится, что я веселый? Не нравится, что я вообще здесь? Так и скажи!       Между ними повисло напряжение, такое плотное, что, казалось, его можно было потрогать руками. Другие ученики обернулись на шум. Кира сделал шаг к Бачире, готовый вмешаться. Исаги напрягся, наблюдая за другом.       — Оба замолчали! — Луна шагнул между ними, разводя парней в стороны. Его движение было быстрым и точным, словно он делал это уже сотни раз. В его голосе не было крика, но была сталь — та самая, которая заставляет замолчать даже самых буйных. — Вы не в песочнице, чтобы выяснять отношения. Ваши тотемы — Лисы. И если вы не можете ужиться даже минуту, что будет дальше?       Бачира первым отвел взгляд. Он почесал затылок, и его плечи опустились, сдувая весь боевой настрой.       — Ладно-ладно... Я просто... — он замолчал, не найдя слов.       — Просто заткнись, — Несс уже отошел на шаг, скрестив руки на груди. Он смотрел куда-то в сторону, избегая встречаться взглядом с учителем. — Не хочу с тобой разговаривать.       — Ну и не надо! — Мегуру отвернулся, но через секунду уже забыл про конфликт. Его взгляд упал на золотистого лиса, который все это время смотрел на него, не отрываясь. Он был больше остальных лисов, но в его глазах было что-то такое... понимающее, что ли.       Бачира подошел ближе, и лис склонил голову набок, словно приветствуя его. Его шерсть переливалась золотом, а семь хвостов мягко покачивались из стороны в сторону. Парень протянул руку, и лис ткнулся носом в его ладонь, фыркнув. Он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли прежнего бахвальства — только тепло и удивление.       — Гепарды, — Луна перешел к следующей группе, и его голос снова стал спокойным и размеренным, словно только что не было этой вспышки. — Чигири и Гагамару.       Чигири вышел вперед, и его красные длинные волосы, обычно собранные в хвост, сегодня были распущены и плавно развивались за спиной при каждом движении. Он старался выглядеть спокойным, но внутри все трепетало. Этот день обещал быть важным — он чувствовал это каждой клеточкой своего тела.       Гагамару встал рядом. В отличие от Чигири, он выглядел сосредоточенным и серьезным, его глаза были прищурены, словно он пытался разглядеть что-то, недоступное другим. Луна подвел их к дальней части зала, где лежали гепарды.       — Гепарды — воплощение скорости и грации, — начал учитель, и его голос стал мягче, почти гипнотическим. — Они способны развивать невероятную скорость, но не только в движении. Их мысль, их реакция — все работает на пределе возможностей.       Чигири вспомнил свои тренировки с Джулианом Локи, как он учился ускорять свое тело до немыслимых пределов. Он вспомнил, как впервые применил аллюризм — скорость, которая позволяла ему перемещаться быстрее ветра. Как его тело словно растворялось в воздухе, становясь невесомым. Теперь он понимал, почему его выбрал именно гепард.       — Но скорость имеет цену, — продолжил Луна, и его голос стал серьезнее. — Гепарды не могут долго поддерживать свой темп. Их сила — в коротких, стремительных рывках. Один удар, одна атака — и нужно отступать, набираться сил для нового броска.       Он посмотрел на парней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение.       — И ваша задача — научиться распределять свои силы так, чтобы удар был точен и своевременен. Не тратить энергию впустую, не распыляться на мелочи. Выбирать момент, когда противник наиболее уязвим, и бить наверняка.       Губы Гагамару шевелились, словно он повторял слова учителя про себя, стараясь запомнить каждое. Чигири же замер. Потому что из толпы на него смотрели знакомые рыжие глаза.       Кунигами стоял среди группы Буйволов, его руки были расслаблены, а взгляд был устремлен только на Хёму. В его глазах было столько тепла, что у Чигири перехватило дыхание. Он улыбнулся — легко, почти незаметно, но этой улыбки было достаточно, чтобы мир вокруг стал ярче.       Кунигами ответил тем же. Его лицо, обычно серьезное и сосредоточенное, смягчилось, и на мгновение он стал похож на того парня, который дарил Хёме цветы, который держал его за руку на прогулке, который сказал те слова, что остались между ними. Рыжие волосы упали на глаза, но он не поправил их — не хотел отводить взгляд.       Чигири почувствовал, как его щеки начинают гореть, и быстро отвернулся. Он услышал, как Гагамару рядом с ним что-то говорит учителю, но не разобрал слов — в ушах шумела кровь, а сердце билось где-то в горле.       — Следующие, — Луна сделал вид, что не заметил этого обмена взглядами, и перевел взгляд на другую часть зала. — Орлы: Арю, Зантецу, Кайзер, Нанасэ.       Кайзер вышел вперед с таким видом, будто его лишили чего-то важного. Его губы были сжаты в тонкую линию, настолько тонкую, что они почти исчезли, а руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки словно не вылезали из-под кожи. Он шел медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, и его глаза сверкали горячим, почти огненным блеском.       Арю и Нанасэ вышли следом. Арю, как всегда, грациозно откинул свои длинные черные волосы назад, и пряди рассыпались по плечам. Он выглядел так, будто пришел не на распределение животных-тотемов, а на светский раут. Нанасэ, напротив, был спокоен и сосредоточен, его лицо выражало легкую задумчивость. Зантецу занял место чуть позади, его темные глаза внимательно рассматривали орлов.       Луна подвел их к возвышению, где на массивных насестах из полированного камня сидели орлы. Их было четверо — по числу учеников. Первый, самый крупный, с бежевым оперением, смотрел на Арю Джубэ. Казалось, что из его глаз исходят небольшие молнии. Второй смотрел на Зантецу, которого выбрал ранее. Третий — голубой с коротким хвостом, но очень длинными крыльями, прокричал в сторону Нанасэ Ниджиро, пронзая помещение истощим криком.       И четвертый — черно-белый орел с невероятно длинным хвостом, который тянулся далеко за спиной, почти касаясь пола. Его перья были словно раскрашены рукой художника: белые и черные полосы чередовались в причудливом узоре, а на голове красовался хохолок, похожий на корону. Он был изящным, даже красивым, но в нем не было той мощи, той величественности, которую ожидал увидеть Кайзер.       — Орлы — символ величия и превосходства, — начал Луна, указывая на группу птиц. — Они видят то, что скрыто от других. Их взгляд проникает в самую суть вещей, в самые потаенные уголки человеческой души.       Кайзер посмотрел на своего орла и скривился, словно проглотил что-то горькое. Птица сидела, гордо выпрямившись, и смотрела на него своими черными, как уголь, глазами. В ее взгляде было что-то оценивающее, изучающее — и это бесило Кайзера еще больше.       — Орлы не просто охотники, — продолжал Луна, не замечая — или делая вид, что не замечает — недовольства Кайзера. — Они стратеги. Прежде чем напасть, они изучают добычу, выбирают момент, когда удар будет наиболее эффективным. Они ждут днями, неделями, но бьют всегда наверняка.       Арю слушал с интересом, его пальцы играли с прядью волос, накручивая ее на палец. Нанасэ кивнул, его глаза светились любопытством. Зантецу стоял неподвижно, его лицо было бесстрастным, но в глубине глаз таилось что-то вроде одобрения.       — И это все? — голос Кайзера прозвучал резче, чем он планировал. Он вышел вперед, его фигура казалась еще более высокой и внушительной на фоне остальных. — Вы хотите сказать, что мне досталась эта... эта птица?       Леонардо повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Но его голос оставался спокойным — слишком спокойным.       — Кайзер, животное само выбирает хозяина. Не вы его, а ОН ВАС. Это не обсуждается.       — Но я достоин большего! — парень повысил голос, и несколько учеников обернулись на него. Он чувствовал на себе взгляды — любопытные, насмешливые, сочувствующие. Это было невыносимо. — Дракона, буйвола, волка! Но не этого... этого...       — Успокойся, — Луна шагнул к нему, и в его голосе прозвучало то, что заставило Кайзера замолчать. Не страх — скорее, инстинктивное понимание, что перечить сейчас опасно. — Ты думаешь, что достоин? А кто ты такой, чтобы решать?       Он остановился в шаге от Кайзера, и теперь между ними не было никого. Учитель был практически такого же роста – на 2 см выше Михаэля, но его присутствие заполняло все пространство, давило, заставляло сжиматься.       — Твоя гордыня застилает тебе глаза, — продолжил Луна, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Орел — не просто птица. Это животное, которое видит дальше всех. Может, тебе стоит посмотреть не на свое отражение, а на то, что вокруг?       Кайзер сжал зубы, но промолчал. Его орел на насесте смотрел на него, и в черных глазах птицы было что-то... насмешливое? Понимающее? Или, может быть, простое спокойствие того, кто знает себе цену и не нуждается в чужом одобрении?       — Продолжим, — Луна вернулся на свое место, словно ничего не произошло. Его лицо снова стало спокойным, почти расслабленным. — Совы: Окава, Нико, Иемон.       Трое парней вышли вперед. Окава выглядел слегка нервным — он постоянно поправлял воротник формы, хотя с ним было все в порядке. Его глаза бегали по сторонам, словно он искал пути к отступлению. Нико, напротив, был спокоен и задумчив. Его челка падала на глаза, но он не убирал ее, словно ему так было удобнее думать. Иемон стоял прямо, его лицо было сосредоточенным, почти суровым.       Луна подвел их к другой части зала, где на ветках, специально привезенных из леса, сидели совы.       — Совы — хранители мудрости, — Луна указал на группу птиц. — Они видят в темноте то, что другие не замечают даже при свете. Их главное оружие — терпение и умение ждать.       Нико кивнул, и в его глазах блеснул огонек понимания. Он всегда предпочитал наблюдать, прежде чем действовать. Изучать, анализировать, просчитывать. Ему казалось, что сова — идеальный тотем для него.       — Но совы часто бывают слишком осторожны, — добавил учитель, и его голос стал чуть строже. — Иногда, чтобы достичь цели, нужно рисковать, а не сидеть в засаде. Это ваш вызов — научиться балансировать между мудростью и действием.       Окава выдохнул, его плечи слегка опустились. Он был рад, что все прошло без происшествий. Иемон кивнул, его губы сжались в тонкую линию — он запоминал.       — И последние, — Луна перевел взгляд на оставшуюся группу, и в его голосе послышались нотки усталости — день был долгим. — Черепахи: Наги, Хиори, Отоя.       Наги лениво вышел вперед, волоча ноги, словно каждое движение требовало от него неимоверных усилий. Его белые волосы были растрепаны, глаза слипались, и казалось, что он готов уснуть прямо здесь, на глазах у всех. Хиори и Отоя заняли места рядом, с интересом рассматривая свою группу животных.       Луна подвел их к большому вольеру в дальнем углу зала. Здесь, на гладких камнях, нагретых магическими лампами, грелись несколько черепах. Но одна из них привлекла всеобщее внимание.       Она была огромной, с панцирем насыщенного красного цвета, на котором выступали темные узоры, похожие на языки пламени или на кровеносные сосуды. Но самое удивительное было в другом — у черепахи было две головы. Обе смотрели на Наги, и в их темных, глубоких глазах было что-то древнее, что-то такое, что заставляло замирать.       — Вот это да... — выдохнул Хиори, делая шаг назад. Его лицо выражало смесь удивления и благоговения. — У нее две головы.       — И зубы, — добавил Отоя, указывая на огромные острые зубы, выглядывающие из пастей. Они были белыми, как свежий снег, и острыми, как лезвия. — У черепах обычно не видно зубов.       — Двуглавая черепаха — редкий тотем, — пояснил Луна, и в его голосе послышалось уважение. — Символ защиты и... двойственности. Одна голова смотрит в прошлое, другая — в будущее. Но тело остается в настоящем.       Наги подошел ближе. Черепаха не двигалась, только ее головы повернулись, следя за каждым его шагом. Когда он остановился, между ними было всего несколько метров, и Сейширо чувствовал, как от панциря исходит тепло — сухое, пустынное тепло, словно она грелась на солнце тысячи лет.       Он протянул руку, и черепаха медленно — очень медленно, словно время для нее имело другое значение — потянулась к нему. Одна голова коснулась его пальцев, и кожа была прохладной и гладкой, как речная галька. Вторая голова внимательно наблюдала, ее глаза не мигали.       — Черепахи — самые выносливые из всех тотемов, — продолжал Луна, и его голос стал тише, словно он не хотел нарушать этот момент. — Они могут ждать годами, терпеть лишения, но их защита почти непробиваема. Однако их медлительность часто становится причиной упущенных возможностей.       — Двуглавая черепаха, — Наги произнес это медленно, словно пробуя слова на вкус. — Одна смотрит вперед, другая — назад. Но куда идти?       — Это вам и предстоит решить, — ответил Луна, и в его голосе прозвучала едва заметная нотка одобрения. — Ваш тотем показывает, что вы стоите на распутье. Но помните — выбор всегда за вами, не за прошлым или будущим.       Сейширо почувствовал, как тепло разливается по руке, поднимается выше, достигает плеча, груди. Черепаха медленно закрыла глаза, и вторая голова последовала за первой. На мгновение Сейширо показалось, что он слышит голос — древний, медленный, как течение времени:       «Ты тот, кто выбирает. Не я. Не они. Ты».       — А теперь, — Луна хлопнул в ладоши, и звук разнесся по залу, возвращая всех к реальности. — Я уменьшу ваших тотемов до более удобного размера. Не бойтесь, это не причинит им вреда.       Он поднял руки, и по залу прошла волна магии. Она была теплой, почти горячей, и воздух задрожал, как в летний полдень над раскаленной землей. Животные начали уменьшаться — их огромные тела сжимались, становились меньше, компактнее. Шерсть, перья, чешуя — все это сжималось вместе с ними, сохраняя пропорции и цвета.       Дракон в яйце, который все это время молчал, слегка качнулся. Трещина на скорлупе, которую Исаги заметил еще раньше, стала чуть больше, и из нее вырвался тонкий лучик золотистого света. Но яйцо быстро успокоилось, и свет погас.       Волна магии, прошедшая по залу, постепенно утихла, и воздух снова стал прозрачным и спокойным. Животные-тотемы, только что занимавшие огромные пространства своих вольеров, теперь сидели рядом с учениками — маленькие, почти игрушечные, но в их глазах по-прежнему светилась древняя сила, заставляющая трепетать даже самых смелых.       Луна опустил руки, и на его лице появилась легкая, почти отеческая улыбка. Он окинул взглядом учеников — кто-то уже обнимал своего тотема, кто-то рассматривал с опаской, а кто-то, как Бачира, уже успел посадить свою золотистую лису на плечо и что-то оживленно ей рассказывал.       — Что ж, — Луна потер руки, словно согревая их, и его голос разнесся по залу, — на сегодня официальная часть окончена. Но я не отпущу вас просто так отдыхать. — Он сделал паузу, и ученики насторожились. — Ваши тотемы теперь с вами, и самое время начать знакомство. Не формальное, не через мои слова, а настоящее.       Он прошелся вдоль строя, и его шаги гулко отдавались от каменных стен.       — Идите на поле, что за этим зданием. Трава там мягкая, места много — никто никому не помешает. Тренируйтесь, общайтесь, узнавайте друг друга. Не только своих тотемов, но и тех, кто рядом. — Его взгляд скользнул по лицам учеников, останавливаясь на каждом на долю секунды. — Ваша сила теперь под контролем ваших духовных спутников. Вы заметите, что техники стали даваться легче, а концентрация — быстрее. Используйте это время с пользой.       Леонардо подошел к выходу и распахнул тяжелые деревянные двери. Внутрь ворвался свежий ветер, принося с собой запах нагретой солнцем травы и далекой воды.       Рео кивнул, но его взгляд на мгновение метнулся к Наги, который уже направлялся к выходу, волоча за собой ноги и неся на плече двухголовую черепаху размером с крупное яблоко. Одна голова смотрела вперед, другая — назад, прямо на Рео.       Ученики потянулись к выходу. Гул голосов, смех, шарканье ног — все это смешивалось в единый шум, который постепенно удалялся от здания, растекаясь по полю.       

***

      Исаги вышел на улицу и глубоко вдохнул. Воздух был свежим, почти прозрачным, и казалось, что он сам просится в легкие, наполняя их энергией. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи окрашивали небо в розовато-золотистые тона, обещая скорый приход сумерек.       Парень огляделся. Вокруг него ученики расходились в разные стороны, занимая места на поле. Бачира уже бежал к дальней опушке леса, его лис смешно подпрыгивал на плече, пытаясь удержаться. Чигири и Кунигами отошли чуть в сторону, и Хёма что-то показывал своему гепарду, который сидел у его ног и лениво щурил глаза. Наги, как всегда, нашел самый дальний угол и уже расположился на траве, положив черепаху перед собой и внимательно рассматривая ее.       — Исаги.       Он вздрогнул от неожиданности и обернулся. Рин стоял в двух шагах позади него, его зеленые глаза смотрели куда-то в сторону, на поле. Трехглазый белый волк, его тотем, сидел у ног хозяина, и его шерсть переливалась в лучах заката, словно была соткана из лунного света и тени.       — Рин, — Йоичи улыбнулся, и его сердце сделало лишний удар. — Ты тоже хочешь потренироваться?       — Я всегда тренируюсь, — ответил Итоши, и в его голосе не было высокомерия — только констатация факта. — Сегодня не исключение.       Исаги кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не только от слов Рина, но и от того, что этот парень, который для него был примером для подражания, сам подошел к нему. Сам захотел быть рядом.       — Тогда может... вместе? — предложил Йоичи, и его голос дрогнул на последнем слове. — Нам все равно нужно учиться работать в паре для групповых заданий в классе. Учитель Блэйк говорил, что это важно.       Рин посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Одобрение? Исаги не мог разобрать. Но через мгновение Итоши кивнул, и его губы чуть дрогнули, почти складываясь в улыбку.       — Пошли, — сказал он и первым направился к свободному участку поля, подальше от остальных.       Исаги поспешил за ним, чувствуя, как яйцо в его сумке — небольшое, размером с кулак, но неожиданно тяжелое — согласно покачивается в такт его шагам. Дракон внутри молчал, но Йоичи чувствовал его присутствие — теплое, живое, дышащее.       Поле, которое выбрал Рин, было идеальным для тренировки. Оно простиралось на сотню метров в ширину, укрытое травой, которая казалась не просто зеленой, а светящейся изнутри, словно впитавшая в себя всю силу этого места. Трава была мягкой, сочной, и каждый шаг утопал в ней по щиколотку, оставляя за собой темные следы, которые быстро расправлялись, возвращаясь в прежнее состояние.       Вдалеке виднелись силуэты других учеников — кто-то уже начал тренироваться, кто-то просто сидел на траве, разговаривая со своими тотемами. Но здесь, в этой части поля, никого не было. Только Исаги, Рин и их тотемы.       — Начнем, — Рин отошел на несколько шагов, разворачиваясь к Исаги. Его волк последовал за ним, но остановился на границе, обозначенной каким-то только ему ведомым чутьем. Он лег на траву, положив голову на лапы, и его глаза — один черный, другие белые — внимательно следили за хозяином.       Исаги поставил сумку с яйцом на траву, рядом с собой. Яйцо слегка качнулось, и Йоичи на мгновение замер, но ничего не произошло. Он выдохнул и поднял руки, собираясь с мыслями.       Он почувствовал это сразу. Как только он начал концентрироваться, призывая свою силу, внутри него что-то изменилось. Раньше, когда он пытался управлять воздухом, магия внутри него бушевала, как дикий зверь, рвущийся на свободу. Она была неуправляемой, неконтролируемой, и каждый раз, когда он выпускал ее наружу, ему казалось, что его самого сейчас разорвет на части.       Сейчас все было иначе.       Внутри него, где-то глубоко в груди, словно зажглась маленькая, но устойчивая звезда. Она горела ровно, спокойно, и магия, которая раньше металась в поисках выхода, теперь текла плавно, как река в своем русле. Исаги поднял руку, и воздух вокруг его пальцев начал закручиваться — медленно, почти нежно, послушно следуя за каждым его движением.       — Невероятно, — выдохнул он, глядя, как маленький вихрь вращается на его ладони, не пытаясь вырваться, не стремясь уничтожить все вокруг. — Это так... легко.       Рин тоже заметил изменения. Он поднял руку, и в его ладони начал формироваться кристалл льда — прозрачный, идеально ровный, без единой трещинки. Раньше его лед часто крошился, не выдерживая собственного веса, но сейчас он был твердым, как сталь, и холод, исходящий от него, был не обжигающим, а глубоким, спокойным.       — Концентрация, — тихо сказал Итоши, и в его голосе прозвучало удивление, которое он даже не пытался скрыть. — Она приходит быстрее. Намного быстрее.       Он бросил кристалл вверх, и тот взлетел высоко в небо, сверкая в лучах заката. Исаги тут же среагировал — взмахнул рукой, посылая воздушный поток, который подхватил лед, закружил его, не давая упасть. Кристалл вращался в воздушном вихре, и его грани отражали свет, рассыпая вокруг тысячи маленьких радужных зайчиков.       Рин усмехнулся — коротко, почти неслышно, но Исаги заметил. Он всегда замечал, когда Рин делал что-то, выходящее за рамки его обычного холодного спокойствия.       — Не отвлекайся, — сказал Итоши, и в его голосе прозвучали нотки, которые можно было принять за вызов. Он поднял обе руки, и в воздухе начали формироваться новые кристаллы — пять, десять, пятнадцать.       Исаги не растерялся. Он широко развел руки, и вокруг него поднялся ветер — не разрушительный смерч, как в прошлый раз, а упругий, послушный поток, который по его воле разделился на несколько рукавов. Каждый из них подхватил свой кристалл, удерживая его в воздухе.       Кристаллы кружились в танце, послушно следуя за движениями парней. Исаги вел свой воздушный поток, меняя его направление, заставляя лед вращаться то быстрее, то медленнее. Рин, в свою очередь, создавал все новые и новые кристаллы, усложняя задачу.       — Слишком много! — крикнул Исаги, когда количество кристаллов перевалило за двадцать. Он чувствовал, как магия внутри него течет быстрее, но не иссякает. Та звезда в груди горела ярче, но не слепила, не жгла — она просто давала больше света, больше силы.       — Справляйся, — ответил Рин, но в его голосе не было насмешки. Было что-то другое — ожидание, проверка.       Исаги стиснул зубы и сосредоточился. Вместо того чтобы пытаться удержать каждый кристалл отдельно, он создал один большой воздушный вихрь, который охватил их все. Кристаллы закружились в общем потоке, их звон смешался в единую мелодию — высокую, чистую, почти музыкальную.       Рин опустил руки, и кристаллы перестали множиться. Он смотрел на Исаги, и в его глазах было что-то новое — не холод, не оценка, а что-то более живое.       — Неплохо, — сказал он, и это было больше, чем просто слово. Это было признание.       Исаги рассмеялся — громко, радостно, и от этого смеха воздушный вихрь дрогнул, кристаллы посыпались вниз, но он даже не обратил на это внимания. Он чувствовал, как мышцы дрожат от напряжения, как пот стекает по лицу, как сердце колотится где-то в горле. Но внутри была только радость — чистая, настоящая, какой он не чувствовал уже давно.       Он опустился на траву, и трава приняла его мягко, как пуховая перина. Его ноги подкосились, руки безвольно упали в стороны, и он смотрел в небо, которое медленно меняло цвет с розового на темно-фиолетовый, усеиваясь первыми звездами.       — Я так давно... — он попытался вдохнуть, но слова вырывались вместе со смехом, прерывистые, счастливые, — так давно не чувствовал себя так хорошо!       Рин стоял рядом, глядя на него сверху вниз. Волосы Исаги разметались по траве, лицо было красным от напряжения и смеха, глаза блестели. Он выглядел... счастливым. Не просто довольным или удовлетворенным, а по-настоящему, глубоко счастливым.       — Почему? — спросил Рин, и его голос прозвучал тише, чем обычно. Он сам не знал, зачем спрашивает. Может быть, потому что не понимал, как можно быть счастливым, лежа в траве, мокрым от пота и без сил. Или потому что хотел понять, что именно в этой картине заставляло его сердце биться быстрее.       Исаги повернул голову к нему, и его улыбка стала мягче, почти застенчивой.       — Потому что это было здорово, — сказал он просто. — Потому что я чувствую, как становлюсь сильнее. Потому что у меня есть тотем, который помогает мне. — Он помолчал, и его взгляд стал теплее, словно он смотрел на что-то очень дорогое. — И потому что ты был рядом…       Последние слова повисли в воздухе, и Рин почувствовал, как что-то внутри него переворачивается. Он не знал, что ответить. Не знал, нужно ли вообще отвечать. Но его ноги сами сделали шаг вперед, а потом еще один, и он опустился на траву рядом с Исаги.       Трава была мягкой, теплой, и она пахла чем-то сладким, как мед. Рин сел, поджав ноги, и посмотрел на Исаги. Тот все еще лежал, раскинув руки, и его грудь поднималась и опускалась в быстром, неровном ритме.       — Зачем я тебе? — спросил Итоши, и его голос прозвучал глухо, словно он спрашивал не столько у Исаги, сколько у самого себя. — Я не самый... общительный. И не самый терпеливый...       — Ты самый сильный, — ответил Исаги, не задумываясь. — Ты тот, на кого я хочу равняться. Тот, кого хочу превзойти. — Он повернул голову, и их взгляды встретились. — Но еще... ты тот, с кем мне нравится быть рядом...       Слова упали в тишину, и тишина стала другой — не пустой, а наполненной, густой, как сироп. Рин смотрел в синие глаза напротив и чувствовал, как его губы сами собой растягиваются в улыбку. Не насмешливую, не снисходительную, а настоящую — ту, что появляется, когда внутри становится тепло, даже если снаружи холодно.       Он не пытался сдержать эту улыбку. Не видел смысла. Потому что сейчас, здесь, на этом поле, под этим небом, рядом с этим парнем, который смотрел на него с таким обожанием, что у Рина перехватывало дыхание, он чувствовал себя... живым. Не сильным, не непобедимым — просто живым.       Исаги заметил улыбку, и его сердце пропустило удар. Он видел, как Рин улыбается, — по-настоящему, без тени прежней холодности, — и в этот момент весь мир, казалось, сжался до размеров этого поля, до травы под ними, до их взглядов, встретившихся в сгущающихся сумерках.       Он не думал. Не размышлял, правильно это или нет, хорошо или плохо. Он просто протянул руку, и его ладонь слегка коснулась ладони Рина, лежащую на траве.       Кожа была прохладной, но не ледяной, как он ожидал. Пальцы были длинными, сильными, с чуть шершавыми подушечками — след от постоянных тренировок. Исаги почувствовал, как его пальцы слегка дрожат, и не понял, от усталости это или от чего-то другого. Рин замер.       Его взгляд опустился на их руки, и время, казалось, остановилось. Он смотрел на пальцы Исаги, лежащие на его ладони, и внутри него что-то дрожало — не страх, не злость, а что-то новое, незнакомое, пугающее своей неизвестностью.       Он дернул рукой.       Это движение было резким, почти грубым, и Исаги не успел среагировать. Его рука упала на траву, и между ними повисла тишина — не та, наполненная, а другая, неловкая, неудобная. Исаги почувствовал, как краска заливает его щеки, и опустил глаза, не в силах смотреть на Рина.       — Извини, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Я не хотел... я просто...       Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить то, что сделал, потому что сам не понимал, почему это сделал. Просто рука потянулась сама, без разрешения, без спроса.       Рин смотрел на него. На его покрасневшие щеки, на опущенные ресницы, на дрожащие губы. И внутри него что-то сжалось — не от раздражения, а от желания сказать что-то, что могло бы сделать эту неловкость меньше. Но он не знал таких слов. Не умел.       — Я... — начал он, но не закончил.       Потому что в этот момент мир взорвался светом.       Сумка, которую Исаги оставил на траве, вдруг засияла. Свет был ярким, почти невыносимым — он вырывался из щелей в яйце, которое до этого было спокойным и темным. Но сейчас скорлупа трескалась, и из трещин, как из ран, лился голубой свет, обжигающий глаза.       — Что... — Исаги вскочил на ноги, забыв и о неловкости, и об усталости. Он смотрел на свою сумку, которая теперь светилась, как маленькое солнце, и чувствовал, как воздух вокруг начинает дрожать, нагреваясь.       Рин тоже поднялся. Его волк, все это время лежавший в стороне, вскочил на лапы, и его шерсть встала дыбом. Он смотрел на яйцо, и в его глазах отражался голубой свет, делая их похожими на три звезды.       — Исаги, — голос Рина был напряженным, но спокойным. — Твой тотем.       Яйцо треснуло снова, и на этот раз трещина прошла по всей его поверхности, от верхушки до основания. Свет стал еще ярче, и Исаги пришлось прикрыть глаза рукой. Но он не отступил. Он сделал шаг вперед, к сумке, чувствуя, как внутри него звезда, зажегшаяся сегодня, начинает биться в такт с тем, что происходит в яйце.       — Я здесь, — сказал он тихо, но уверенно. — Я рядом.       Яйцо словно само выкатилось из сумки. Скорлупа начала отпадать кусками, и каждый кусок, падая на траву, рассыпался голубой пылью. Из яйца вырывался свет, и в этом свете Исаги увидел крыло.       Оно было маленьким, не больше ладони, но в нем чувствовалась сила, которая заставляла воздух вокруг вибрировать. Крыло было переливающимся — синим, как небо в ясный день.       — Иди сюда, — прошептал Исаги, протягивая руку.       Скорлупа осыпалась вся, и на траве, в голубом сиянии, стоял дракон.       Он был маленьким — размером с котенка, не больше. Его чешуя переливалась, меняя цвет от глубокого синего до черно-голубого, и в этом переливе были все оттенки неба, которое Исаги видел над собой каждый день. Крылья, сложенные за спиной, были непропорционально большими для такого маленького тела. Глаза — два драгоценных камня— смотрели на Исаги. Длинный тонкий хвост, расширяющийся на конце, качался в стороны.       Дракон раскрыл пасть, и из нее вырвался звук — не рык, не писк, а что-то среднее между звоном колокольчика и далеким громом. И в этом звуке Исаги услышал слова. Не произнесенные вслух, но прозвучавшие прямо у него в голове:       «Я нашел тебя».       Исаги опустился на колени, и дракон сделал шаг вперед. Его когти, маленькие и острые, утопали в мягкой траве, оставляя за собой едва заметные следы. Он подошел к протянутой руке и облизнул мокрым шершавым язычком ладонь, и его чешуя оказалась теплой, почти горячей, но не обжигающей.       Свет начал угасать. Голубое сияние, заполнившее все вокруг, становилось тусклее, уступая место сумеркам, настоящим, с их фиолетовыми тенями и первыми звездами. Дракон, теперь уже не сияющий, а просто маленький, почти обычный, свернулся клубочком на ладони Исаги и закрыл глаза.       Рин стоял рядом, и его волк, успокоившись, снова лег на траву. Итоши смотрел на дракона, на Исаги, на его лицо, которое светилось в отблесках умирающего голубого золота, и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, тоже зажигается что-то. Не звезда, не свет — что-то другое. Что-то, что не имело названия, но заставляло его сердце биться в такт чужому дыханию.       — Он вылупился, — сказал Рин, и его голос прозвучал удивительно мягко.       — Да, — Исаги поднял голову, и его глаза встретились с глазами Рина. В них не было неловкости, не было стеснения. Была только радость — чистая, настоящая. — Он вылупился.       Дракон на его ладони вздохнул во сне, и из его ноздрей вырвалась струйка голубого дыма, которая растворилась в воздухе, пахнущем травой и надвигающейся ночью.       А над ними зажигались звезды — одна за другой, рассыпаясь по темному небу, как осколки скорлупы, что разлетелись по полю, сверкая в траве золотистыми искрами.