Этажи

      Это конец. Мысль обжигает, пульсирует в висках снова и снова, каждый раз удивляя как в первый. Воображение моментально рисует увиденное на перемене — узкий закуток коридора на третьем этаже перед рекреацией, Ксюша, целующий ее Никита. Мой Никита, с которым только вчера болтали о поступлении в один институт и вот так же страстно обнимались в подъезде. Что ж… Видимо, Никита все-таки не мой. Это точно конец. Уже не важно, что мы скажем друг другу. Вопрос, который я боюсь озвучить даже мысленно, будет преследовать меня в любом случае. Независимо от того, помиримся мы или нет. Как давно? Как давно он общается таким образом за моей спиной? Нет. Нет. Это не может быть правдой. Мы же встречались два года! Покрепче зажмуриваю глаза, в попытке избавиться от гребаного кино в собственной голове. Конечно, так проще. Сделать вид, что ничего не видела, ничего не знаю, но… Картинка до отвращения четкая перед глазами. Это конец.       Толчок сбоку выводит меня из ступора. Олька выразительно смотрит на чистый лист передо мной, а затем кивает на часы над доской с заданием. Да-да, до конца урока пять минут, а я так ничего и не написала. К черту контрольную! К черту экономику! И Никиту тоже к черту!       В сердцах отталкиваю от себя листок, и ручка, задетая кистью, летит с парты вниз. В оглушительной тишине звук ее падения гремит набатом, и я почти сразу нагибаюсь за ней. Мне удается поймать ручку до того, как она укатится под соседскую парту, но звонок на перемену лишает меня даже призрачной надежды написать хоть что-то. Дмитрий Сергеевич невозмутимо просит отложить письменные принадлежности и передать работы на первые парты.       В спину больно впивается маникюр Антипиной, и я оборачиваюсь, чтобы принять тощую стопку листков и передать сидящему впереди Мишке. Собственный девственно-чистый лист, разумеется, не прикладываю. Один фиг — оценивать там нечего.       — Можете быть свободны, — говорит учитель, забирая работы с первых парт. — Романова, задержитесь.       Ну конечно он заметил, что моей работы там нет. Я почти чувствую себя виноватой… Почти… потому что на самом деле мои мысли застряли в закутке коридора на третьем этаже. Я не должна была этого видеть. Не хотела об этом знать! И в тот момент была так шокирована увиденным, что не придумала ничего лучше, чем просто взять и сбежать. Против воли из груди вырывается истеричный смешок. А ведь Никита еще не знает, что я знаю…       — Что с тобой происходит? — выдыхает Дмитрий Сергеевич с какой-то обреченностью. — О, рад, что удалось привлечь ваше царское внимание.       В его голосе нет издевки. Просто констатация факта, и я бесстрашно поднимаю глаза, наконец, возвращаясь к реальности.       — Простите. Можно мне переписать самостоятельную в следующий раз?       — Как ты там сказала? К черту экономику? — в глазах нашего классного руководителя плещутся смешинки, а мне вдруг становится не до смеха. Я буквально чувствую, как кровь отливает от лица. Неужели я это вслух сказала? Видно, заметив испуг на моем лице, он вдруг и сам становится серьезнее. — Можно, Романова. Перепишешь на классном часу. Но поговорить я хотел не об этом. Меня ознакомили с результатами медосмотра… У тебя все в порядке?       Так вот в чем дело… Щеки мгновенно обжигает румянцем. Кажется, это единственный раз, когда я действительно жалею, что нашему классу в качестве руководителя достался именно он — самый обаятельный, молодой и привлекательный член педагогического коллектива. С той же пенсионеркой Верой Евгеньевной говорить на подобные темы было бы куда проще.       — Все хорошо, спасибо, — максимально убедительно вру я, не отводя глаз. Пожалуйста, не продолжай тему. Остановись. Я не хочу это обсуждать. И без тебя тошно.       — Сильно изменилась за лето, да? — дружелюбно подмигивает Дмитрий Сергеевич, и я выдавливаю из себя ответную улыбку:       — Именно.       Это лето стало для меня действительно переломным. Еще весной при росте метр шестьдесят два я весила шестьдесят пять килограммов. К концу августа во мне едва осталось пятьдесят пять. Нормальный, в общем-то вес. Ну, почти. На самом медосмотре меня похвалили и назвали эти перемены — к лучшему. В начале сентября я получила множество комплиментов от учителей и одноклассников… Но не от Никиты… Кажется, он даже не заметил.       — Ладно, Романова, иди. А то на урок опоздаешь.       — Спасибо, Дмитрий Сергеевич, — торопливо собираю свои вещи в сумку, кожей ощущая пристальный взгляд учителя. Приставучий какой. Мое тело — мое дело.       С августа я потеряла еще три килограмма. Думала, формула рост минус сто десять даст идеальный результат, но оказалось нет. В своем нормальном по имт весе я остаюсь обладательницей по-детски пухлых щек и больших ляжек. Еще хотя бы пять килограммов, и Никита локти кусать будет!       — До свидания!       — До свидания, Романова, — говорит учитель в закрывающуюся дверь.       Олька, ожидающая в коридоре, тут же срывается с подоконника мне навстречу:       — Ну чего? Родители в школу? Двойка в журнал? Замечание в дневник?       — Пересдача самостоятельной на классном часу…       — По-божески, — хмыкает она. — Отчитал небось?       — А сама как думаешь?       — Отчитал… Что еще там делать можно было полперемены, — Олька вскидывает руку, сверяя время по последней модели модного фитнес-браслета. — В принципе, еще даже в столовку успеваем. Пойдешь?       — Я деньги забыла. Сегодня перебьюсь как-нибудь, — беззастенчиво вру. Хватит и вчерашнего совместного обеда, из-за которого пришлось отпрашиваться с урока, чтобы… очиститься.       — Не проблема. Я одолжу, завтра вернешь, — Олька бескомпромиссно хватает меня под локоть, увлекая в направлении столовой. — И не думай, что я ничего не заметила. Ты всю экономику как в воду опущенная. Не расскажешь, в чем дело?       — Мы с Никитой расстаемся, — слова звучат с уверенностью, которой не чувствую. Глаза начинает подозрительно щипать, и я украдкой смаргиваю непрошенные слезы. — Застукала его с Ксюшей.       — Чего, прости? — Олька спотыкается от неожиданности и разворачивается ко мне прямо посреди коридора.       — Целовались они, — пожимаю плечами, отводя взгляд.       — Вот сволочь! Ну я ему еще все выскажу!       — Не надо, Оль. Сама разберусь.       Она смотрит на меня недоверчиво с толикой сомнения, а потом вдруг выдает:       — Только не вздумай его прощать. И оправдывать не вздумай.       — И в мыслях не было. Я же говорю — мы расстаемся.       В столовой мучительно долго выбираю, что взять… Сложность в том, что я не представляю даже примерно калорийность блюд, а значит, не могу прикинуть, что из этого могу безопасно вписать в рацион. Картофельное пюре, тушеная капуста с сосисками, борщ со сметаной, компот… От ужаса и отвращения мурашки по коже. Чем дальше продвигается очередь, тем сильнее страх.       Все это непременно осядет на моих боках, сделает щеки еще более круглыми, а ляжки — пухлыми. Самое обидное, что я даже не хочу это есть! Ни пользы, ни удовольствия... Оно мне надо? Конечно, нет!       Когда перед нами остается всего два человека, я дергаю Ольку за руку и тихо шепчу:       — Извини, живот скрутило. Не бери на меня, кажется, я надолго.       Торопливо прошептав эту ложь, бросаюсь к выходу из столовой. Жгучая смесь стыда и облегчения кружит голову так, что я несусь, едва разбирая дорогу. Не удивительно, что в дверях тараню кого-то лбом.       — Простите, — сбивчиво бормочу, не поднимая головы.       — Да ничего, Романова, — Дмитрий Сергеевич перехватывает мое запястье, пресекая попытку бегства. Он смеривает меня внимательным взглядом. — Поесть то успела?       — Д-да, — очередная ложь легко и привычно слетает с губ. Я ненавижу себя за это. Но еще больше ненавижу делать что-то только потому что этого хотят другие. Не я. Это не я хочу есть. Это они хотят, чтобы я ела. И я ненавижу их за это. — Вы делаете мне больно.       Учитель отшатывается, выпуская мою руку, и я незамедлительно пользуюсь этим чтобы слинять. Не слишком вежливо с моей стороны, но извиняться не буду. Признаваться, что больно мне не было — тоже. К черту! К черту все.       В туалете на первом этаже окно открывается прямо из последней кабинки. Не уверена, что кто-то действительно пользуется ей по назначению, слишком удобно здесь прятаться с сигаретой. Из-за такой популярности туалет периодически закрывают по многочисленным жалобам родителей. Но сейчас мне везет. Открыто.       Решив не запираться, оставляю дверцу чуть приоткрытой. С характерным щелчком подпаливаю кончик сигареты и затягиваюсь. Желудок сводит от голода, и я затягиваюсь снова. От никотина должно стать легче. Всегда становится. Еще помогают жвачки, вода, кола ноль калорий (ноль три на деле, а это целых три на литр)…       Вздрагиваю от неожиданности, когда входная дверь негромко хлопает. Многие ходят сюда на перекур, но мало ли это кто-то из тех, по чьей вине туалет прикрывают…       Цоканье каблучков по кафелю приближается к моей кабинке до тех пор пока дверцу не распахивает девчонка из параллельного класса. Пару раз мы пересекались здесь же и даже делились сигаретами, но сейчас я меньше всего хочу ее видеть.       — Привет, Ксюша.       — Приветик, — она приветливо улыбается и достает ашкудишку с цитрусовым вкусом. — Будешь?       — Не, я со своими, — киваю на сигарету между своих пальцев.       — Запах просто ужас.       Ксюша демонстративно морщится, прежде чем затянуться приторной дрянью. Интересно, она в курсе, что Никита был моим парнем? Злорадствует ли надо мной? Или действительно не знает?       — Я аккуратно, не пропахнешь.       — А ты? — участливо интересуется она.       — А я пропахну апельсином.       Провоняю даже. Серьезно, этот фруктовый запах ничем не вывести из волос. Впрочем, некоторым даже нравится… Не мне.       Мы курим в мирной тишине, пока голова разрывается от многочисленных вопросов. Приходится прикурить вторую, чтобы начать разговор на интересующую меня тему.       — Видела вас с Апполоновым на прошлой перемене. Встречаетесь? — мне стоит немалых усилий, чтобы вопрос звучал небрежно.       — Ой не. Просто смазливый мальчик, — хихикает Ксюша, наполняя кабинку сизым дымом. — Давно бегает за мной. Было интересно.       — Интересно? — пальцы левой руки до боли сжимаются в кулак. Хорошо что этого не заметно в кармане брюк.       — Ну да. Ты бы видела какие сообщения он мне писал. Дурак, — улыбается Ксюша, как будто вспоминая о чем-то приятном.       — Ясно. Ну всего хорошего, — тушу недокуренную сигарету в открытом бачке и бросаю в окно. — Я пойду, надо к уроку подготовиться.       — Давай, удачи.       Ни на какой урок я естественно не иду. Чувствуя себя совершенно подавленной, тупо сваливаю с занятий.