Этажи

      Непрекращающаяся вибрация сводит с ума. Сердце болезненно сжимается в такт, а я не нахожу сил, чтобы отвести взгляд от знакомой комбинации букв на экране. Я перестала считать пропущенные после пятого вызова. Страшнее всего услышать привычные ласковые слова, привычным приветливым голосом, как будто бы ничего не случилось. Как будто бы не было поцелуев не со мной и сообщений… не мне. Я снова слышу навязчивый цитрусовый запах.       А пах ли он так же? Не помню. Возможно. Ну, нет. Хватит себя накручивать. Бывает же, что все выглядит не так, как есть на самом деле? Вдруг это какая-то ошибка, а я вот так запросто перечеркну все из-за глупого недопонимания. Мы даже не поговорили толком. Ксюша и вовсе могла тупо соврать. Я почти решаюсь ответить, когда экран подмигивает в последний раз и затухает. Двенадцать пропущенных и следом «ты в порядке? перезвони, как сможешь».       Машинально смахиваю сообщение, оставляя его непрочитанным. Может, отвечу позже. Или перезвоню. Хотя на самом деле, то о чем мне хочется поговорить, явно не телефонный разговор.       Одним движением поднимаюсь с постели и подхожу к зеркалу в коридоре. Оно достаточно большое, чтобы я могла разглядеть себя в полный рост. Чуть выпирающие ребра и ключицы, плоский живот, острый подбородок… Я нахожу себя красивой и худой. Отражение в зеркале победно ухмыляется. Мне почти нравится. Полноватые бедра выглядят не так уж и плохо. Сегодня.       Телефон глухо вибрирует где-то в недрах пушистого пледа, и я чуть не бегом возвращаюсь в комнату, чтобы ответить. Судорожно роюсь в плюшевых складках, путаясь все сильнее, но в итоге, успеваю принять вызов.       — Ты как там? Живая? — тараторит Олька в трубку. — Если да, то это ненадолго. Англичанка обещала стукануть Сергеичу, что ты слиняла с ее урока.       — Ты сказала, что у меня живот прихватило?       — Да пофиг ей у кого что прихватило, если нет справки от медсестры. Ты же к ней не ходила?       — Нет.       — Так я и думала. Пизда тебе, Романова. Она была настроена серьезно.       — Да ладно, будто в первый раз. Скажи лучше, ты Никиту не видела в школе? — я задерживаю дыхание, чтобы отследить малейшие изменения интонации подруги. Она негромко вздыхает:       — Не видела. Но ты же понимаешь, что такое не прощается? Сама подумай, было раз, будет и второй… Если еще не было.       Последние слова она добавляет совсем тихо, но я отчетливо их слышу.       — Ну, они же не спали…       — Наташ, ты ебанутая? — взрывается Олька. — Он сосался с другой девкой прямо в школе. Повезло, что ты заметила. А если бы нет? Так и ходила бы в дурочках. Тебе оно надо?       — Два года отношений… Жалко вот так, — совершенно искренне отвечаю я.       Действительно жалко. У нас были планы, чувства…       — Пфф, какие-то два года. И это причина, чтобы гробить остаток жизни? Из-за двух лет? — она устало вздыхает и спрашивает совершенно невообразимое: — ты его хоть любишь?       — Тупой вопрос. Конечно люблю.       — Никиту любишь? Или отношения с ним? Не отвечай мне. Себе ответь. Только честно, — из трубки доносится писк домофона. — Извини, я почти дома. В лифте сеть все равно не ловит. Давай там без глупостей, ладно?       — Как скажешь, мамочка, — подкалываю я.       — Сучка, — она насмешливо фыркает и отключается.       Ловлю себя на том, что улыбаюсь. Всего пара фраз, а чувство, будто камень с души. Как ей это удается? Подружеская суперсила, не иначе. Мне все еще тяжело думать о Никите и наших отношениях, но теперь я хотя бы в состоянии отложить все это на потом, чтобы сосредоточиться на чем-то более полезном.       В приподнятом настроении я сажусь за уроки, с твердым намерением уделить особое внимание экономике и английскому. Не стоит портить отношения с учителями в самом начале года. Аккуратно вывожу строчки конспекта в тетради, отмечая текстовыделителем определения и темы. В какой-то степени это даже интересно. Не из любви к предмету. Из любви к порядку и систематизации информации.       Весь вечер я провожу за уроками, и по итогу совершенно теряю счет времени. Опрометчиво. Чувство голода с удвоенной силой одолевает меня в половине первого ночи. Твою мать! Ради этого я держалась весь день, да? Чтобы вот так глупо обожраться на ночь? Припоминаю свой сегодняшний рацион — несладкий чай, вода, растворимый кофе, снова чай… Великолепно. Чистая работа. Я так горжусь собой!       Неконтролируемый голод. Если не съем что-то прямо сейчас, точно сойду с ума. От напряжения руки начинает мелко трясти. Мне до ужаса страшно сдвинуться с места. И остаться на месте тоже страшно. Я невообразимо голодна. И в то же время я до истерики не хочу есть. Обхватываю себя руками за плечи, как будто это удержит меня на месте.       Я не могу так глупо сорваться. Так много сделано сегодня. Завтра утром меня ждет награда — прекрасный отвес. Рот наполняется слюной. Не понимаю это от тошноты или голода. Прислушиваюсь к ощущениям в желудке. Он восхитительно пуст, но… Как же сильно я хочу есть. Зажмуриваюсь крепко-крепко. До слез.       Меня хватает ненадолго. Я прихожу в себя на кухне. Заливаясь крокодильими слезами, доедаю черт знает какой по счету бутерброд из самого обычного хлеба, копченой колбасы и сыра… Господи, даже знать не хочу, сколько в этом калорий. Внутренний голос ехидно вопрошает «вкусно тебе? ты счастлива сейчас? стоило оно того?» Лучше бы меня стошнило…       Методично пережевываю то, что уже затолкала в рот, слизывая беззвучные слезы с губ. Молодец! Такой день запорола. На часах пятнадцать минут второго. Не успею выспаться. Еще и отеку от соли. Заебись. Так что, вкусно? Остатки бутерброда отправляются так же в рот. Жую механически, без удовольствия. Сгорел сарай, гори и хата, да?       Я вижу только один выход. Простой и понятный. Но нужно поторопиться. Наливаю стакан воды и опрокидываю в себя залпом. Переполненный желудок распирает от боли, но скоро станет легче. Еще. Нужно больше воды. Я давлюсь ею, откашливаюсь и продолжаю судорожно сглатывать. Очень жаль, что не выпила стакан до того как обожралась.       После двух стаканов сверху мне трудно даже дышать. Настолько переполнен мой живот. Но зато теперь я готова. В голове окончательно проясняется. Я почти спокойна. Лишь тремор в руках выдает напряжение. На этот раз я дрожу от предвкушения. Сейчас станет легче. Кое-как дохожу до туалета, где меня настигает шорох ключей в замочной скважине.       Твою ж мать! Нет! Нет! Нет! Не сейчас!       Игнорируя боль в желудке, с рекордной скоростью выключаю свет на кухне и в коридоре. Прямо в одежде юркаю в кровать, накрываясь одеялом с головой. Даже на боку лежать больно, но выхода у меня нет. Это отец. Вернулся из рейса раньше на два дня.       Вот так лежать больно. Но куда больнее сознавать, что все мною сожранное, сегодня останется со мной. Как же я себя ненавижу! Я не могу даже плакать. И не потому, что отец может услышать. Вовсе нет, он даже не зайдет в мою комнату, чтобы не разбудить. Я больше не могу реветь, потому что отеку еще больше, если не успокоюсь немедленно.       Методично перестраиваю планы на завтрашний день — нагулять десять тысяч шагов, выполнить парочку тренировок Хлои Тинг, ничего не есть, с утра закинуться мочегонным… Да, точно. Если завтра не сорвусь, послезавтра отвес…       Пробуждение не из приятных. Я просыпаюсь с отвратительным чувством вины за вчерашнее и страхом перед утренним взвешиванием. Сегодня нужно успеть взвеситься до того, как отец проснется. Не хочу, чтобы он видел. Процесс взвешивания для меня очень личный. Особенно сегодня, когда явно ничего хорошего меня не ждет, мне не хочется делить это ни с кем.       С такими мыслями я чищу зубы и умываюсь. Отмечаю в зеркале в прихожей пухлые щеки, толстые плечи и бедра. Круглый живот. Господи, сколько я набрала? По ощущениям, килограммов десять. Отвратительно. Из родительской спальни доносится звон будильника. Сигнал, что мне пора поторопиться с взвешиванием. В нашем доме весы стоят на кухне, и именно сюда отец придет сразу после пробуждения — за первой чашкой кофе.       Весы холодят ступни, и я передергиваю плечами. Замираю неподвижно, вытягиваясь по струнке. Давай же… ну! Отсчитав три секунды опускаю голову и с удивлением отмечаю, что привес всего триста граммов. В смешанных чувствах возвращаюсь в комнату, чтобы вбить цифру в приложение, пока не забыла. С одной стороны — это же не килограмм. А с другой — отвес мог бы быть шикарным. Идиотка. Такое утро запорола.       — Доброе утро, соня, — заглядывает отец. — Чего с лицом? Где улыбка, Натусь?       Его ласковый голос достает наружу, так тщательно подавляемую жалость к себе. На глаза наворачиваются слезы. На остатках самоконтроля я растягиваю губы в подобии улыбки, в то время как к горлу подкатывает рыдание. Грудь сдавливает судорожный вдох. А потом еще раз. И еще. Неожиданно для себя я начинаю громко плакать. Отец смотрит на меня со смесью испуга и растерянности на лице:       — Эй, что случилось?       — Соскучилась, — не сразу нахожусь с ответом. Мне почти не стыдно, ведь я и правда скучала. — Я так рада тебя видеть!       Отцовские объятья успокаивают. Меня осторожно расспрашивают об учебе, подругах и Никите… А я сбивчиво рассказываю то, что считаю нужным, расписывая свою жизнь в чуть более радостных красках, чем есть на самом деле. О том, что планирую расстаться с Никитой, я не говорю, хотя сегодня эта мысль уже и не находит во мне такого эмоционального отклика, как вчера. К лучшему.       Ближайшие четыре дня отец пробудет дома, а значит, никаких больше прогулов. По крайней мере, до тех пор, пока он не окажется в безопасном удалении от домашнего телефона.       — Что-то ты похудела, дочка, — внезапно говорит папа, пристально вглядываясь мне в лицо. Если бы не была так уверена в искренности его слов, решила бы что он издевается. Худой я была вчера.       — Подросла немного, — равнодушно пожимаю плечами.       Сегодня я чувствую себя маленькой пухленькой свинкой. И даже пара мочегонных на завтрак не сильно спасают. Может, к вечеру удастся немного схуднуть?