Этажи

      Радуясь, что купила жвачку, я закидываю в рот сразу две подушечки и выхожу из туалета. В коленях еще ощущается слабость, но когда пройдусь, должно стать чуточку легче. Слегка пожеванную резинку, еще даже не потерявшую вкуса, выбрасываю в мусорку у лестницы на третьем этаже. Она нужна была вместо зубной пасты.       Я считаю вдохи на пути к туалету и пытаюсь успокоиться. А вдруг заметит? У меня не получается очищаться без слез. Как минимум, по глазам будет видно, что плакала. Что мне ему сказать? Что придумать на этот раз? Правда слишком отвратительна. Ложь должна быть достаточно похожей на правду, чтобы оправдать весь мой внешний вид. И при этом она должна скрыть мои собственные постыдные решения. Проще всего сказать, что я траванулась. Только… Это вызовет лишнее беспокойство, а я здорова.       Не надо было соглашаться увидеться. Хоть это и слишком заманчиво, чтобы я смогла устоять. С другой стороны, может все уже не так плохо? Может, пока поднималась на третий этаж, краснота спала с глаз? Чуть подрагивающей от слабости рукой достаю смартфон и запускаю фронтальную камеру. Ладно. Вроде нормально. С этим можно работать.       Буквально на глазах, поверх моего отражения на экране смартфона всплывает шторка с сообщением от Ольки.       «Ты в порядке? Прости, я не…»       Окончание фразы не помещается в уведомлении, а мне некогда открывать сообщение целиком. Потом прочту. И так тащусь слишком медленно, потому что слишком боюсь, что он с первого взгляда поймет, что я делала. Плечом толкаю дверь женского туалета и захожу внутрь.       — Ты тут? — спрашиваю на случай, если он пришел раньше и затаился в одной из кабинок. Женский, все-таки туалет.       — Долго ты, — он выходит из подсобного помещения сразу у входа, и я облегченно вздыхаю. — Подожди, сейчас прикрою дверь.       Когда дверь оказывается заперта, я, наконец, обнимаю его. Утыкаюсь лицом ему в грудь, не давая как следует себя рассмотреть. А еще наслаждаюсь прикосновениями к моим волосам. Прямо здесь и сейчас я счастлива.       — Ты почему не на уроке? — миролюбиво спрашивает Дима. По голосу слышно, что ему тоже приятно быть здесь, и ругаться он не настроен.       — А ты?       — Очень смешно, Наташ. Обхохочешься, — фыркает он.       — Так посмейся. Мне так нравится, как ты смеешься, — я трусь об него щекой. Не знаю зачем, просто хочется. Не сразу замечаю, что его руки замирают после моих слов. Кажется, они произвели на него впечатление. Может, даже близкое к тому, что испытала я, услышав, что ему нравится, как я пахну.       — Почему прогуливаешь опять? — он обхватывает меня за плечи, слегка отстраняя, чтобы посмотреть мне в лицо, и я отвожу взгляд.       — Опоздала, а потом было неудобно идти…       — Знаешь что неудобно?       — Что?       — Ругать тебя неудобно, когда хочется обнимать, — со вздохом он привлекает меня обратно к себе.       — Вот бы сюда машину времени. Хочу, чтобы это длилось вечность.       — В девчачьем школьном туалете? Вечность? Ну и фантазии у тебя, — он все-таки смеется, и я счастливо улыбаюсь.       — Давай скажем всем, что у меня заболела… голова?       — Ладно, — он наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку. — Беги домой.       — Не хочу, — я обнимаю его еще крепче.       — У меня урок, — с сожалением говорит он.       — Поцелуй меня, — шепчу я. — Пожалуйста.       Тянусь к нему губами. Задыхаюсь от восторга, когда он выполняет просьбу и бережно целует меня. Я снова теряю счет времени, растворяясь в нем без остатка. Распадаюсь на мельчайшие частицы, а потом собираюсь снова. Мы отстраняемся друг от друга только когда не хватает воздуха. Не знаю, сколько времени, мы провели здесь, но явно больше, дозволенного. Оставаться здесь дальше небезопасно.       Он отпирает дверь, и я выскальзываю в коридор первой. Прошла почти половина урока, будет неприятно попасться на глаза кому-нибудь из учителей. К счастью, побег проходит успешно.       Отец встречает меня из кухни:       — Что-то ты рано, дочка.       — Проехалась на маршрутке, — беззастенчиво вру я. — Готовишь?       — Да только начал. Думал, к твоему приходу.       — Пап, можно я сама? Мне нравится готовить.       Это правда. Предпочту потратить час своего времени у плиты. Потому что второе очищение за день я не выдержу. Пожалуйста, пап.       — Ну, ладно, — он смотрит на меня с веселым прищуром, а потом шутливо спрашивает — Чего ты хочешь?       — Что?       — Уходишь и приходишь вовремя. Готовила все выходные, и сейчас вот. Вчера как ни зайду — вся в учебе. Наташ, тебе что-то нужно? — хохочет отец.       Пытаюсь понять, он шутит или всерьез. Мне так хочется решить вопрос с каникулами и вот этим вот домашним арестом. Но так страшно все испортить.       — Наташ, у тебя лицо как отрытая книга, — насмешливо фырчит он. — Выкладывай, давай, чего хочешь?       — Пап, я была бы очень тебе признательна, если бы можно было остаться на каникулах дома, — пожалуй, это самое важное. Потерпеть еще три дня, а там свобода. Это можно. Лучше так, чем выпросить свободу на три дня, а затем укатить на две недели в деревню.       — Нет, — твердо отвечает он.       — Пожалуйста.       — Нет, я сказал!       — Но почему?       — Потому! Ты что тут делать собираешься одна две недели?       Интересные у него вопросы!       — Жить!       — А у бабушки, чем тебе не живется?       — Да там даже интернета нет!       — А тебе зачем интернет? Бери учебники свои и к экзаменам готовься.       — Да я бы и тут готовилась. С Олькой, — так. Про Ольку я, кажется, зря.       — Это с той что ли? На минивэне? — откровенно издевается он.       — Может, и с той.       — Наташа!       — Пап, я не могу так больше. Тут за четыре дня уже с ума схожу, а ты на две недели запереть меня хочешь?! Серьезно?       — Наташ, ну ты посмотри на себя. Совсем до костей себя извела. У бабушки поживешь, на человека хоть станешь похожа!       Что блядь? Я смотрю на него непонимающе, а потом начинаю громко и истерично ржать. Все, финиш. Приехали. Я сажусь за стол, закрывая лицо руками. В какой-то момент мой смех переходит в рыдание.       — Наташ, ты нормальная вообще? Это адекватное поведение, как ты считаешь? — серьезно спрашивает отец.       Я отрицательно качаю головой. Какая адекватность? Ты посильней надави, а то кукушечка еще не до конца съехала.       — Тебе валерьянки принести, я не понимаю?       Отсмеявшись и наплакавшись вдоволь, я набираю стакан воды и отпиваю глоток. Всего четыре дня с ним и уже истерика. Охренеть. Может, и правда валерьяночки? К бабушке на набор массы… Это ж додуматься надо…       Договориться, значит, не получится. Ну и хер с ним. Отец все равно будет в рейсе. Как приеду к бабушке, так и уеду обратно в город на следующий день. Надеюсь, хоть бабушка поймет.       — Наташ?       — Да, пап?       — Это чего было?       — Истерика, — пожимаю плечами, констатируя очевидное. Мою руки и принимаюсь за чистку картофеля.       — И что это должно значить?       — Только то, пап, что мне не нравится идея уезжать куда-то из дома и ограничивать круг своего общения только тобой, бабушкой и Олькой. Свои желания я нахожу адекватными. А твое стремление запереть меня в деревне — гиперопекой.       — А вес свой ты считаешь адекватным?       — А мой рост и цвет волос? К ним претензий нет? Отругай меня еще за форму глаз, ушей и носа. Такая уродилась!       — Да не была ты такой.       — А выросла такая. Не виновата, если не нравлюсь.       Пока я заканчиваю с картофелем, отец кипятит чайник и заваривает чай. Я успеваю расправиться с целым пакетом картошки, прежде чем он спрашивает:       — А с ночевкой вне дома что? Ты как додумалась до такого вообще?       — Так получилось.       — Как «так»?       Судорожно соображаю, о чем из произошедшего можно рассказать. Про обморок — нет. Про скорую — точно нет. Про свидание — совсем нет. Но факт ночевки вне дома ему уже известен. Твою ж мать.       — Что было, того не вернуть, — пробую зайти с другой стороны.       — Ты к чему клонишь?       — Да взрослая я уже пап. Взрослая. Во всех смыслах. Нравится тебе это или нет. Пару недель назад я бы и слова поперек не сказала. А теперь молчать не могу. Как раньше не будет уже. Ну и пусть мои мысли не только об учебе. Это мои чувства. Дай мне прожить их вовремя, пожалуйста. Чтобы я не задавалась вопросом спустя годы «что было бы если…»       Я уже не знаю, как иначе сказать. От своего не отступлюсь. Не получится по-хорошему, буду думать, как по-плохому.       — Вы хоть предохранялись?       — Папа!       Щеки обжигает румянцем. Я чудом не укоротила себе палец!       — Смотри мне, дочка, принесешь в подоле, — хмыкает он, но по голосу слышу, что больше шутит, чем серьезно.       — Я покупаю сигареты с импотенцией и мертворождением, — негромко фыркаю я, маскируя смешок. Но отец слышит и смеется в голос.       — Ты бабушку-то навести. А потом ладно уж, езжай домой.       Не веря своему счастью, я уточняю:       — Потом, это когда?       — Да, когда захочешь. Тем же днем, или следующим.       В этот раз я все-таки промахиваюсь, ударяя точно по пальцу. Но от радости даже не чувствую боли. Меня слишком переполняют эмоции.       — Спасибо!       После таких новостей готовка идет веселее. Будто тяжелая ноша, изводившая меня сутками напролет, наконец, свалилась с моих плеч. Потрясающее чувство.       Отец не выходит из кухни ни на минуту. Выпивает чай, листает ленту в телефоне, изредка зачитывая самое интересное вслух. А когда, я объявляю, что можно кушать, вдруг понимаю, ради чего все затевалось. Сегодня мне не удастся соврать, что «ела пока готовила».       — А ты будешь? — спрашивает он, как ни в чем не бывало.       — Буду, — мило улыбаюсь в ответ, доставая приборы.       Отцу накладываю картофель, зелень, свежие дольки огурца и, конечно, тушеную курицу. Себе нарезаю крупными кубиками огурец, добавляю зелени и отщипываю немного курицы. Распределяю по тарелке, чтобы выглядело солиднее. Моя порция только выглядит большой, но я-то знаю, что тут нет и трехсот калорий.