Этажи

      Замок на ремнях безопасности схлопывается с негромким щелчком. По привычке заняв переднее место, почти сразу жалею об этом. В голове полнейший сумбур. Встречаться взглядом с Димой страшно, а не встречаться было бы проще на задних сиденьях.       Меня преследует древесно-табачный запах, который я не хотела пробовать на вкус. Не должна была. Горький и терпкий он, кажется, намертво въелся в кожу и волосы. Тошнит от самой себя. Почему не оттолкнула сразу? Почему пошла в курилку за ним? Почему вообще поехала с незнакомцами? Так много «почему»…       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Дима, заводя машину.       Забота в его голосе делает мне почти физически больно. Он не заслужил такого. Я виновата. Дима даже не знает, что я наделала. К горлу подкатывает колючий ком. Как я могу открыть свой поганый рот, чтобы ответить, когда губы еще горят от чужих прикосновений? Пальцы нервно сминают платье у колен. Я сижу с деревянно-прямой спиной, глядя в пространство перед собой. Смогу ли когда-нибудь заговорить с ним без чувства вины?       — Не молчи, пожалуйста.       Теперь я слышу плохо скрываемое беспокойство. Зря. Я не стою переживаний. Нужно сказать об этом, признаться… Я должна объяснить, почему не достойна больше его заботы. Но не могу. Ком в горле перекрывает дыхание и на очередном вдохе получается всхлип. Щекам становится горячо и мокро. Я плачу беззвучно, с трудом контролируя дыхание. Как же больно.       — Что случилось?       Останавливаемся. Не знаю где. Не могу отвести взгляд от дрожащих пальцев, оставивших платье в покое и занявшихся друг другом. Еще немного и под тонким слоем кожи над ногтем покажется кровь.       Мне не нужно смотреть на Диму, чтобы почувствовать, как сильно он взволнован. Очередная слезинка задерживается в углу губ. Я не слизываю ее, чтобы не касаться языком кожи. Эти губы отравлены чужим запахом и вкусом. Хочу умыться. Почистить зубы и вымыть язык с мылом.       Дима кладет ладонь мне на плечо, успокаивающе сжимает. От жалости к нам обоим у меня рвется сердце. Больше нет сил сдерживать всхлипы, и я закрываю лицо руками. Он поглаживает меня по плечу. Дает мне выплакаться. Лучше бы ругал, честное слово. Его поддержка делает хуже, не давая забыть о том, какая я неверная дрянь. Сама же порвала с Никитой из-за поцелуя!       Не получается просто выкинуть случившееся из головы. Сделать вид, что не делала ничего и жить дальше. Я даже взглянуть на Диму не могу, не то, что заговорить. Словами не выразить, как сильно я жалею. И от Сашкиного «прости» ни разу не легче. Пошел он со своими извинениями!       Теплые руки скользят под мои ладони, отнимая их от лица.       — Посмотри на меня, — просит Дима.       Мурашки по коже. Его прикосновения безумно приятны. Так сладки и правильны. Чувство вины обрушивается с новой силой. Сегодня я предала его. Слишком трудно наслаждаться близостью, помня об этом. Пожалуй, меньшее, что я могу сделать для Димы — исполнить просьбу. Смотрю на него испуганно, будто в моих глазах можно прочесть воспоминания о гребанном поцелуе.       — Что с тобой происходит? — мягко спрашивает он.       Почему-то это снова возвращает меня в день, когда я решила расстаться с Никитой. Кажется, именно это Дима спросил тогда, после урока. Я рассматриваю его лицо внимательно, стараясь запомнить каждую черточку. Сердце болезненно щемит. Неужели я действительно потеряю его.       — Скажи хоть что-нибудь.       — Прости, — шепчу непослушными губами. — Пожалуйста, прости меня.       Слезы снова обжигают щеки, и он размазывает их по коже подушечками пальцев. Его взгляд становится задумчивым и тяжелым.       — За что? — касается нижней губы.       Не могу сказать это, глядя ему в глаза. Трусливо зажмуриваюсь до цветных пятен.       — Я тебе изменила.       Мир раскалывается на части, деля мою жизнь будто на «до» и «после». Его пальцы замирают на моем лице. Хочу увидеть его. Открываю глаза, встречаясь с ним взглядом. Дима выглядит озадаченным, смотрит на меня изучающе.       Прижиматься лицом к его рукам больше неуместно. Если быть совсем честной, я потеряла это право еще у Лотоса. Пытаюсь отстраниться, но Дима удерживает меня в ладонях.       — Что ты имеешь в виду? — голос звенит от сдерживаемого напряжения.       Пожалуйста, не заставляй объяснять…       — Прости.       — Это простой вопрос, — говорит он так спокойно, что мне становится страшно. — Ответь, пожалуйста.       — Я не хотела. Мне ужасно стыдно…       — Спрошу по-другому. У тебя был секс?       Что?! От удивления я прекращаю плакать. Смотрю на него широко распахнутыми глазами. В голове не укладывается, как это возможно. То есть… Возможно, конечно.… Но зачем? Его плечи расслабленно опускаются, а взгляд неожиданно смягчается.       — Расскажешь, что случилось?       Я качаю головой. Слишком стыдно.       — Расскажи. Пожалуйста, — настаивает он.       — Зачем?       — Интересно, что ты называешь изменой.       Может, все не так плохо и у меня еще есть шанс? Надежда трепещет между ребер, отзываясь мурашками по коже. Мне хочется быть предельно честной.       — Он поцеловал меня, — выдыхаю испуганно.       — Кто? — Дима переводит взгляд на мои губы.       — Сашка. Брат Ксюшиной подруги.       — Опять Ветвитцкая, — хмыкает он и задает вопрос, которого я не ожидала. — А ты хотела с ним целоваться?       Чувство вины, давящее все это время, как будто становится легче. Совершенно искренне и с облегчением я отвечаю:       — Нет.       Он все еще держит мое лицо в руках, и я несмело трусь о его ладонь щекой.       — Тогда какого хера ты называешь это изменой?! — он так резко повышает голос, что я вздрагиваю от испуга.       — Я ответила ему, — в этом признаваться горько. — Должна была оттолкнуть, или ударить. Сделать хоть что-то… Но растерялась.       — Ты была пьяна, — раздраженно говорит он.       — Не слишком.       Тело, уставшее от напряжения, наконец, расслабляется. Я приваливаюсь к спинке кресла, разрывая такой успокаивающий контакт с его ладонями. Ловлю его руку своей и переплетаю пальцы. Мне жизненно необходимо касаться его. Хотя бы так.       — Знаю, глупо просить прощения, — тихо говорю я. — Сашка тоже его просил. А я не смогу. За то, что он сделал со мной. С нами. Не смогу простить… И ты наверное не сможешь тоже… Но я бы хотела… чтобы смог.       — Забудем об этом.       — Простишь? — переспрашиваю, боясь поверить.       — Не предел мечтаний, когда какой-то мальчишка целует мою девушку. Но Наташ, скажи, чем ты думала, когда называла это изменой? — он досадливо морщится, высвобождая руку из моих пальцев, чтобы завести машину.       Теперь, когда чувство вины больше не давит, я смотрю только на Диму. Мне нравится быть с ним рядом. Хорошо, что я не села назад. Мне так нужно иметь возможность прикасаться к нему. Чтобы раз за разом убеждаться, что он позволит, не оттолкнет. Протягиваю руку и касаюсь его бедра. Медленно поглаживаю пальцами.       — Думала головой.       — Дурочка.       — Я с Никитой рассталась из-за поцелуя, — не знаю, зачем говорю это.       — С Апполоновым ты рассталась, потому что между вами не было ничего, — усмехается Дима.       — Застать их с Ксюшей было неприятно.       — Когда вещи берут без спроса, всегда неприятно.       — Он не был вещью.       — В каком-то смысле он принадлежал тебе. Ты считала его своим.       Может, так оно и было, но сейчас думать об этом уже не хочется. Неважно, кто и кому принадлежал в прошлом.       — А ты считаешь меня своей?       Он отвлекается от дороги, чтобы коротко взглянуть на меня.       — До тех пор, пока ты этого хочешь.       После нескольких особенно крутых поворотов тошнота подкатывает к горлу. Дима останавливает машину, и я успеваю вывернуть содержимое желудка за дверь. Твою ж мать. Очень романтично, Романова. Молодец! Дима наверняка счастлив стать свидетелем тому, как ты очищаешься. На самом деле, меня спасло то, что я употребляла только жидкости сегодня. Иначе без воды было бы сложно. Влажными салфетками мне удается привести себя в порядок.       — Ты как? — спрашивает Дима, когда я закрываю дверцу и дрожащими руками достаю сигареты.       — Нормально. Извини, — безумно неудобно.       — Бывает, — хмыкает Дима. — Не стоило столько пить.       Мы трогаемся с места очень плавно, видимо, чтобы меня не укачало. Повертев пачку в руках, убираю обратно в сумку, так и не закурив.       — Я хотела напиться. Не получилось.       — По-моему очень даже, — он усмехается, мельком глядя на мое лицо. — Ты такая красивая.       Представляю, как выгляжу сейчас. Зареванная и бледная после рвоты, наверняка. Но я верю, что он говорит искренне. Мне нравится.       — Лучше бы мы поехали к тебе. После школы. Пусть даже до девяти. Тогда не было бы этого ничего.       — Тоже думал об этом.       Заинтересованно вскидываюсь. Смотрю на него вопросительно, боясь что-нибудь спросить, чтобы не сбить с мысли. Но он молчит.       — Не жалеешь? — все-таки задаю вопрос.       — Жалею.       В груди теплеет от ответа. Я благодарно сжимаю его колено. Так радостно знать, что он тоже хотел провести это время со мной. Или это из-за Сашки? Вспоминать о нем неприятно.       Приехали. Слишком темно, чтобы я могла сразу сообразить, куда Дима отвез меня. Он вылезает из машины и обходит ее, чтобы помочь мне выбраться. Я почти трезвая, только координация немножко хромает. Асфальт под ногами покачивается из стороны в сторону, но мне удается удерживать равновесие. Дима пристально наблюдает за мной, а затем вздыхает.       — Ты еле стоишь. Зачем столько пить?       Приобнимает меня за талию, прижимая к себе. Так гораздо легче. А еще безумно приятно стоять настолько близко к нему.       — Мне было плохо.       — А сейчас тебе хорошо? — с сомнением спрашивает он.       — Очень, — я счастливо улыбаюсь. Хотя этого и не видно в темноте, по голосу все прекрасно слышно.       — Почему тебе было плохо?       — Я думала, ты не хочешь проводить со мной время.       Дима снова вздыхает, легонько подталкивает меня за поясницу в сторону дома. Я вдруг понимаю, что он привез меня к отцу.       — Я же объяснил…       — Да, помню. Общение со сверстниками — удобный повод, — недоверчиво хмыкаю. — Все равно я общалась только с Сашкой. Он на три года старше.       — Весь вечер что ли?       — В перерывах между танцами и алкоголем.       Его пальцы сильнее сжимают мою талию.       — Почему с тобой так сложно? — вдруг спрашивает он.       — Потому что не усложняй, — я останавливаюсь, чтобы взглянуть ему в лицо. — Если хочешь быть рядом — будь. И я тоже буду.       Он провожает меня до самой квартиры. Обнимает на прощание и наклоняется для поцелуя, но я отворачиваюсь, подставляя щеку. Мне все еще неприятно от того, что моих губ касался другой. Да и после тошноты я жутко стесняюсь. Нужно в ванную.       — Не хочу прощаться, — говорю я.       — Так надо.       — Мы увидимся завтра?       — Если твой отец не будет против.       — Я напишу.       — Буду ждать.