Единство в масках

- У меня, если ты забыл, проклятие, а Ли нужна фарфоровая статуэтка. Желательно с секретом. - Золото или старая гальтарская бронза не годятся? - Нет. Семейная радость Ли – это день за днем не давать разбить свою редкость. То, что можно ронять на пол и без ущерба закопать лет на тысячу, его не привлечет. Камша В.В. Сердце Зверя. Синий взгляд смерти. Закат - Я приму тех женщин, которых приведут мои сыновья, заодно окончательно пойму, кем же они выросли. Савиньяки довольно часто женятся по любви, хотя в прошлом году я не могла до конца исключить союз с Манриками или Колиньярами. Вот от этого я в самом деле была почти в ужасе. Камша В.В. Сердце Зверя. Синий взгляд смерти. Полночь 1 Талиг, Оллария 399 год Круга Скал "Как же ее зовут...?" - капля раскаленного воска насмешливо внезапно обожгла пальцы, сжимавшие свечу. Ли незаметно скосил глаза в сторону. Обильные рюши и оборки – хвала Создателю, не фамильных цветов, а такие же белые, как и все платье – не давали как следует рассмотреть невесту. Голову же и лицо закрывала вуаль, на которой покоился венок из цитрусовых цветов: Манрик расстарался и достал к бракосочетанию дочери этот символ чистоты и невинности. Невеста была похожа на роскошную дорогую куклу в серебристой обертке, невесомым облачком окутывавшей застывшую, слишком маленькую для девушки ее лет фигуру. "Леворукий, - Ли мысленно выругался. - Как же все-таки ее зовут?" Он, как король из пошловатой песенки, популярной когда-то в Торке и привезенной оттуда Эмилем, впервые встретился с будущей женой у алтаря. Леопольд Манрик, в эти минуты неотвратимо становящийся его тестем, не смог снабдить Лионеля даже портретом невесты (разбив, таким образом, в дребезги планы графа Савиньяка и капитана королевской стражи поместить этот портрет в знаменитую розовую рамку и хоть как-то подготовиться к неизбежному). Ну что ж, решил Ли, тем лучше: этот брак был задуман как политический альянс, в котором обе стороны играли нечестно и в любое мгновение из нелучших друзей могли стать противниками, не стоит поэтому пытаться придать ему какие-то другие, быть может, более человеческие черты. За каким ызаргом графу Савиньяку знать до свадьбы, как выглядит одна из многочисленных девиц Манрик, становящаяся теперь его супругой? Следует быть последовательным: он сам, когда последние переговоры были завершены, почти махнув рукой, предоставил Манрику право самостоятельно выбрать любую из своих дочерей. Не все ли равно, какую... Однако уже после, встретив удивленный взгляд матери, он понял, что поддался некстати накатившему раздражению и поступил… неразумно. Конечно, среди девиц Манрик как будто не было ни кривоногих, ни горбатых, но неприятный осадок от нежелательного доверия все же остался. Однако имя все же стоило бы вспомнить. Еще вчера глубокой ночью, когда натужное веселье, наконец, утихло, потому что ни у кого уже не было сил его изображать, он называл это имя Эмилю, и Рокэ что-то насмешливо бросил в черноту залы и догорание свечей о том, что имя, конечно, не для птичницы, но и не для куртизанки. Прекрасная Марианна, у которой Лионель по дурацкому определению отсутствовавшего Марселя Валме "прощался со свободой" и пытался не отвечать на, впрочем, весьма вялые попытки прояснить причины его скоропалительной женитьбы на столь странной кандидатке, как девица Манрик, уже давно удалилась к себе и не могла этого слышать. - Gaudete! Gaudete! - несколько раз воззвал священник. Высокие своды собора ответили ему гулким эхом. Кардинал Сильвестр, пожелавший было лично вести обряд, накануне вежливо отказался, хотя ему было все труднее скрывать от придворных растущее недомогание. У алтаря его сменил отец Агний, похожий, как едко заметила утром вдовствующая графиня Арлетта Савиньяк, подошедшая благословить сына, то ли на недостриженную овцу, от ли на недобитого голубя. Этот вид никак нельзя было назвать радостным, да и чему, в сущности, было радоваться? Неестественно застывшая фигура девушки по левую руку от него тоже не излучала искрящейся радости. И это оцепенение, оцепенение не присущее жизни, исподволь раздражало. Она даже не передвинула пальцы, когда крупная капля раскаленного воска скатилась на них от трепещущего фитиля. Кукла, неподвижная кукла, неспособная чувствовать боль. Что же, тем лучше… Венчальный обряд подходил к концу. Свечи в руках жениха и невесты исходили теплым, неприятно розоватым свечением, от них нестерпимо приторно пахло морисским розовым маслом. До головокружения ярко сверкал золотой иконостас (еще при королеве Алисе во многие храмы столицы вернулась почти эсператистская пышность убранства), и отрешенные лица святых на нем казались тонко исполненной издевкой. Агний возвысил голос, как будто с облегчением предчувствуя окончание долгой церемонии. Лионель стал слушать чуть более внимательно, отвлекшись от тщетных и не слишком занимательных попыток рассмотреть что-либо, кроме платья стоявшей рядом девушки. По знаку Агния он внятно, так, чтобы в дальнейшем никто не смог найти здесь повода для нежелательных выводов, произнес положенные слова клятвы и повернулся к невесте, к которой теперь обращался и священник. Эвелин Манрик, ее звали Эвелин. Чуть повернувшись к жениху, она тихим, довольно, впрочем, приятным голосом произносила слова венчального обета, откидывая с лица густую вуаль. Лионель чуть дернул уголком рта. Девица Манрик становилась графиней Савиньяк только для того, чтобы скрепить шаткий союз своего отца и новоявленного мужа, и просто для того, чтобы исполнять роль красивой куклы там, где это потребуется. Но стоявшая перед ним девушка вряд ли подходила даже на эту скромную роль. Волосы – благодарение Создателю, не рыжие: больше рыжих женщин Лионель не выносил только рыжих мужчин – были цвета старого, выцветшего золота, которое давно никто не чистил. Глаза в ярком свете ворвавшегося внутрь храма полуденного солнца казались почти бесцветными. Эти глаза смотрели на него с какой-то воловьей покорностью, от которой хотелось сбежать куда-нибудь в Багряные земли или под крыло к дриксенской принцессе Гудрун. Бледная кожа имела навязчиво появлявшийся в этот день у него перед глазами розоватый оттенок. Фигуру было крайне сложно разглядеть: девушка просто тонула в многочисленных кружевах и оборках, на которые крупными волнами-складками падала вуаль. Создатель, ее платье было больше похоже на торт! Тот, кто его делал, был начисто лишен вкуса. С трудом скрывая раздражение, Лионель надел на худое розоватое запястье обручальный браслет, которым, как верилось Леопольду Манрику, он связывал себя до гроба с этой девушкой. По всей видимости, самой некрасивой из всех девиц Манрик (вот и первый неприятный сюрприз от господина тессория и первое проявление того, как он расценивает этот союз) и, по всей видимости, самой взрослой: Ли вспомнил, что ей уже должно было исполниться двадцать весен. *** Когда холодное золото обручального браслета коснулась запястья Эвелин, она протянула руку, чтобы в свою очередь надеть на кисть графа Савиньяка это материальное воплощение только что свершившегося брака. Застежка поддалась легко, никакой неловкости, никакой заминки, которой она в тайне опасалась. Как только оба браслета были надеты, этот чужой и бесконечно далекий человек, который теперь неотвратимо, помимо ее воли и, по всей видимости, помимо своего желания вошел в ее жизнь, с холодной улыбкой подал ей руку. Вот так, безукоризненная вежливость, она последует столь прекрасному примеру. И вокруг закружились лица, водовороты, скопища лиц... Тонкие и крупные носы, сжатые и расслабленно подрагивающие губы, темные и невидимо мышиные брови. Шпаги, локоны, юбки, ботфорты. Лица, лица, лица… Лиц вообще было слишком много в последний месяц, с тех пор, как она покинула монастырь Шантильи. И с этих лиц смотрели жадные до зрелищ глаза… Зрелищем она быть не хотела, но отец не оставил ей выбора. Точно так же, как он не оставил выбора графу Савиньяку, решив продлить девичество и Лианны, и Лилибетт. Залитые солнцем улицы были полны лиц, тел и теней; они были полны людей – надо было улыбаться... И она улыбалась, улыбалась до боли в скулах, чувствуя под ладонью холод локтя графа. "Лионеля, - напомнила она себе. - Его зовут Лионель Савиньяк". - Вы могли бы по крайней мере предоставить выбор если не мне, то моим сестрам, - бросила она отцу, как только он объяснил ее поспешный отъезд из Шантильи, который она не покидала по его воле уже четыре года. - Насколько я понимаю, господин граф не претендовал на руку ни одной из нас лично. - Вы, кажется, не желаете становиться графиней Савиньяк? - этот взгляд чуть снизу, исподлобья был знаком холодного упрямства. Он все решил и не был намерен с чем-либо считаться. - Я полагала, - она словно со стороны услышала свой голос и узнала в нем знакомые нотки. Они всегда появлялись, как только она ощущала давление. Давлению же надо было сопротивляться любой ценой, ибо только собственный страх, только покорность дают власть. - Я полагала, что вы не намерены искать мне супруга, поскольку мои сестры могут рассчитывать на гораздо более выгодные партии. - Вы полагали неверно. За бесконечно долгой солнечной аллеей последовала душная зала фамильного дворца Савиньяков. По вековой традиции в ней молодожены принимали поздравления от вассалов, пришедших взглянуть на новую графиню и получить наутро клочок брачной простыни. От лиц и костюмов рябило в глазах, с изяществом прирожденного придворного граф отвечал пришедшим на его праздник, а Эвелин старалась просто как можно любезнее улыбаться. Улыбаться, вспоминая завистливые вздохи сестер, обиженные слезы Лианны, фамильярные прикосновения братьев, ссору с матерью из-за фасона платья и неотступный, немигающий взгляд отца, следивший чуть ли не за каждым ее шагом. И она улыбалась... Наверху парадной лестницы молодоженов должен был поздравить сюзерен Савиньяков – герцог Эпинэ, глава Дома Молний. Когда-то он передавал кровному вассалу символы верности и плодородия. Но Анри-Гийом был в опале, а его единственный внук в изгнании, поэтому эта часть ритуала была тактично опущена. Жеребцов на алом поле было двое, но теперь они несли только гибель и боль, поэтому геральдический олень Савиньяков выбрал свободу – свободу, на которую падала тень от копья Победителя дракона. В главном зале они принимали поздравления от его величества. Фердинанд был рассеян, больной Сильвестр, на которого он привык рассчитывать в любую минуту, отсутствовал, как и подозреваемая им в бесконечных интригах королева... У Эвелин начинала кружиться голова. Холодный локоть новоявленного супруга казался недостаточно крепкой опорой. Она с облегчением опустилась на кресло, в котором должна была провести следующую часть торжества-пытки – свадебный банкет. Его открывала череда подарков невесте от ближайших родных того, кто в этот день из пылкого жениха становился счастливым супругом. Эвелин незаметно приподняла глаза на графа. За все это время он даже не повернул головы в ее сторону: он смотрел прямо перед собой, заморозив на губах почти неподвижную светскую полуулыбку. Иви дорого дала бы за то, чтобы знать, что думает сейчас этот холодный и гордый человек, безупречный граф Савиньяк. Вдовствующая графиня Арлетта с полуулыбкой, так роднящей ее с сыном, преподнесла ей роскошное изумрудное ожерелье: изумруд был камнем целомудрия. Что думала о своей новой – и первой – невестке эта женщина, всегда презиравшая Манриков? Иви постаралась, чтобы слова ее благодарности звучали как можно сердечнее, а в голове юлой вертелась мысль о том, что, с точки зрения графини, когда-то бывшей по-настоящему роскошной красавицей, такая замухрышка, как ее невестка, просто не сможет носить подаренное ожерелье. Эвелин чуть опустила голову, пряча невольную улыбку: госпожа графиня ошибалась. Брат-близнец графа, генерал Эмиль Савиньяк, чьи похождения – преимущественно любовные – гремели далеко за пределами Олларии, дарил ей экипаж. Он, прирожденный наездник, казалось, давал понять, что не верит в ее способность передвигаться верхом. Что ж, возможно, от нее этого никто и не потребует. Как никто не требует, чтобы она хоть как-то показывала свое отношение к репутации своего жениха и его брата. Младший сын вдовствующей графини, почти ровесник Иви Арно Савиньяк отсутствовал на семейном торжестве. Мать безупречно вежливо попросила у невестки прощения за его отсутствие: шпага и честь не так давно вышедшего из Лаик юноши были нужны в другом месте. Впрочем, его место занял огромный букет желтых с кровавыми крапинками лилий, полностью скрывший ту, кому он предназначался. Иви передала его подоспевшему камердинеру, отгоняя мысль о том, как не подходят ей эти роскошно-искусственные цветы, и колесо времени неотвратимо покатилось дальше, сквозь суету и чадное подергивание свечей торжественного банкета. Гости множеством раскрывающихся черными провалами глоток поглощали блюдо за блюдом, реками текли напитки, в каминах сгорали леса отделенных от корней деревьев, и все неизбежно и устрашающе лениво двигалось к кульминации – тому моменту, когда все поднимутся, чтобы проводить молодых к брачной постели. Эвелин улыбалась, глядя прямо перед собой расширенными, почти ничего не видящими глазами.