Единство в масках

В полутемную приемную рядом с празднично украшенной спальней, откуда Ли, вопреки обычаю, выгнал всех до последнего пажа, слабо доносились голоса разгоряченных вином гостей. С почти неуловимым скрипом открылись двери, и по навощенному скользкому полу зашуршали юбки матери и госпожи Манрик, самостоятельно готовивших невесту к первой брачной ночи. Обе дамы были настолько тактичны, что и вне комнаты поддерживали довольно непринужденную беседу, прерываемую только глухим покашливанием жены тессория и грудным смехом вдовствующей графини. Наконец, все звуки стихли, и остался только неясный гул, доносившийся оттуда, где все еще продолжался праздник. Предполагалось, что ставший супругом жених должен так стремиться к своей суженной, что они удалялись задолго до конца свадебного пира. По всей видимости, чтобы он мог без помех исполнять супружеские обязанности. Лионель нехорошо улыбнулся. Он предпочел бы сейчас быть вдрызг пьяным, но приличия, проклятые приличия не позволяли этого делать на собственной свадьбе. Расстегивая шитый дурацкими рюшами праздничный камзол, он неслышно подошел к двери. И остановился. В приоткрытые створки он видел залитую теплым светом кромку кровати и худенькую фигурку все еще девицы Эвелин Манрик. По всей вероятности, устав его ждать, она несмело опустилась на самый край брачной постели, почти не примяв роскошное покрывало. Полупрозрачные белые складки тонкой сорочки живописно легли на его густой бордовый ворс. Белое на кроваво красном – и черная тень за спиной... В распущенных волосах играли отблески пламени свечей, свиваясь маленькими, едва заметными саламандрами. В кокетливо отделанном изысканным кружевом вырезе беззащитно белели хрупкие ключицы. Ли прикусил губы, сдерживая стон. «Леворукий, - он круто развернулся, - я не могу. Я просто не могу». Низкая дверь, о притолоку которой он с размаху стукнулся правым виском, вела на лестницу для слуг, а та – в сад у реки. Если переправиться на другой берег, можно будет попасть к Марианне. И провести у нее собственную брачную ночь. Ненадолго забыться в теплых объятиях, чтобы черные волосы и страстные, поднятые в истоме глаза заслонили собой белые ключицы в вырезе ночного платья. Только вот как много даст это забвение на одну ночь? Вытянув тело в напряженную, готовую порваться струну, Лионель всего мгновение помедлил – и повернул в сторону от реки. Гравий и мягкая трава шуршали под ногами, не давая скрыться от самого себя, нырнуть в тишину и темень ночи. На одежду при каждом прикосновении к ветке, некстати попавшемуся кусту или низкой ограде падали холодные капли уже собравшейся росы. Натыкаясь в темноте на внезапные проявления когда-то до боли знакомого ему сада, он ругал последними словами себя, Манриков, дурацкий обычай жениться и мерзкую тяжесть с левой стороны грудины, появлявшуюся всякий раз, когда он вспоминал о той, которую он оставил в роскошной свадебной спальне. Создатель или Леворукий, зачем все это было? Так ли важен ему союз с Леопольдом Манриком? Почти звериное чутье подсказывало ему какую-то ловушку, какую-то недосказанность во всем происходящем. В странно мрачном для свадебной церемонии взгляде господина тессория и тяжелых складках его травянисто-зеленого камзола с розовыми оборками. В округлых звеньях четок госпожи Манрик и излишне нервных движениях ее коротковатых мясистых пальцев, которыми она теребила эти чуть позвякивающие камешки. В завитых усах надутого брата невесты – Леонарда, раздражающе теребившего эфес шпаги. В странном отсутствии других его братьев, по какой-то непонятной причине пропускавших торжество их клана – венчание их сестры с Савиньяком. В нарочито застенчивом перешептывании стайки других девиц Манрик, где дочерей было невозможно отделить от кузин и племянниц. И только бессмысленно-покорный взгляд бесцветных глаз, который он встретил у алтаря, вызывал не тревогу, а трудно сдерживаемую досаду. И все же... Все же Манрик мог бы отдать эту привезенную из монастыря девочку за кого-нибудь другого. Кого-нибудь более... подходящего. У вращавшихся (чтобы не сказать "крутившихся") при дворе других многочисленных девиц было множество шансов согрешить (или почти согрешить) до свадьбы, и сладострастная искорка в глазах любой из них избавила бы его от той странной тяжести, которая легла на сердце, и от неловкости ситуации, которую он сам создал, оставив свою минутную жену в одиночестве. Кто, как не отец, должен был избавить от этого свою дочь? Блуждания в почти неоживленной лунным светом темноте снова вывели его на речной берег. С глухого камня ограды их собственной пристани свешивались вниз тяжелые ветви омелы, и на листьях едва серебрилась россыпь круглых капелек. Если перебраться на другой берег, можно отправиться в квартал веселых девиц. Чем не компания для графа Савиньяка в его брачную ночь? Еще мальчиком он в тайне гордился красивой любовной историей своих родителей, радовался их всегда неумеренно нежным и страстным встречам. Когда выстрел Борна положил конец звенящей радости этой любви, согревавшей всех, кто оказывался рядом с ней, он отказался от мысли о возможности повторения этого чуда. Не здесь. Не для него. Может быть, Эмилю повезет больше. Решительно развернувшись спиной к призывно-влажному плеску речной воды, он направился к темной громаде дома. Последний раз такое страстное желание сбежать от своей жизни, своей судьбы, он испытывал в первые месяцы после смерти отца. И тогда впервые пришло отчетливое понимание, что бежать некуда: любая дорога приведет к людям, за самой бурной ночью страсти или отчаяния придет рассвет, любые винные пары выветрятся, соучастницы и соучастники попытки забвения станут противны, и придется жить, неся на себе еще и этот осадок только что прошедшей ночи. Кто был виноват теперь? Кто затеял это сомнительное предприятие? Приходилось или признать себя ослом, по собственной воле связавшимся с Манриками, да еще и согласившимся на нерасторжимое свидетельство этой связи, или глупцом, позволившим тонко собой манипулировать. Ли остановился. В стремительно густевшем воздухе он начинал чувствовать себя мухой, упавшей в вязкие, жирные сливки, приготовленные кондитером для украшения торта. Они слепили, лезли в глаза и уши, не давали дышать, скрывали желанную опору под ногами... Хватит! Довольно. Он поднял голову и отыскал единственное на брачной галерее чуть освещенное окно. Завтра этот залог нежной привязанности капитана королевской стражи и господина тессория отправится в Сэ под чутким надзором вдовствующей графини Савиньяк. Он не оставит Манрику ни единого шанса оказывать на себя влияние через его дочь. Окно согласно ответило ему неясным миганием. *** Толстая восковая свеча в руках Иви опасно замигала, волнуясь под струей свежего воздуха, прокравшегося из-за украшенного витражами стекла. Стащив с роскошно убранной постели мягкое, теплое покрывало, Эвелин закуталась в его неожиданно гостеприимные складки и подошла к окну. За деревьями сада графов Савиньяк неясно серебрилась вода, и слышался ее волнующий плеск. После долгих приготовлений к тому, что расценивается как испытание, наступает затишье, и если после него ожидаемое не происходит, наступает тягучее разочарование. Разочарование, с которым приходится смириться. Стоя у окна, Эвелин Савиньяк всматривалась в синеватую темень теплой ночи, шуршавшую ветвями неспящих деревьев, наполненную неясными отзвуками и скрытными шорохами. Она любила ночь и боялась ее. Боялась с тех пор, как четыре года назад на дороге к отцовскому поместью она взглянула в лицо неизбежности. Но любовь всегда сильней, и Эвелин мучительно скучала по ночному одиночеству Шантильи и недостижимой уже свободе под маской скованности его стен. Граф Савиньяк, человек, ставший сегодня ее мужем и оставивший одну перед этим окном, в комнате, забранной ненужными декорациями, не должен был появиться в ее жизни. Не в этом качестве. Она надеялась, что именно это сознание недолжности происходящего гнало его прочь – вот только куда? Где проводил свою брачную ночь красавец Лионель Савиньяк, о котором мечтали все, кто не мечтал о его брате Эмиле и Рокэ Алве? Эвелин чуть дернула уголком рта. Поистине, какая фантастическая ирония! Оказаться на том месте, о котором столь многие мечтали, и одновременно не быть на нем. Она нежеланна и подозрительна, было бы глупо, обманывая себя, не замечать этого. Чуть сильнее опираясь о гладкий, лакированный подоконник руками, Иви представила себе ту, которая уже нашла себе место если не в сердце, то в постели графа Савиньяка. Черные, смеющиеся глаза – гораздо более крупные, чем у нее. Полные, красивые губы, которые умеют целовать так, как она не умеет. Совершенная фигура, вызывающая желания – то, чего она никогда не умела делать. Полная противоположность. Остается надеяться лишь на то, что господин граф, покинувший свою невесту на свадебном ложе, слишком хорошо воспитан, чтобы провести эту ночь в объятиях куртизанки, пусть и гораздо более красивой и гораздо более желанной, чем его жена. Ей показалось, что комната начинает кружиться, уходя куда-то вниз из-под ног. Провал окна внезапно превратился в плоскую верхушку башни одного из замков, выкупленных далеким прапрадедом у кого-то из Людей Чести. Сюда ее привезли из Шантильи, здесь состоялся ее разговор с отцом, а затем с матерью. Вокруг бушевала гроза, ветер порывами гнул к земле высокие травы окрестных полей и редкие деревья, пробегая по укрытой растительностью земле, как по податливой морской глади. Дождь больно бил в лицо, и его неожиданно холодные капли прятали слезы, бежавшие по ее щекам. Старый замковый двор, сжавшийся до размеров высохшей от времени шали, протягивал к ней свои руки, внизу, в отведенной ей комнате, лежал написанный мелким решительным почерком ответ отцу – и всему миру, надежное дерево крыши готовилось выскользнуть из-под ее напряженных ступней, мокрое платье слилось с телом... Далеко впереди, разрезая полыхающим зигзагом фиолетовое небо, в темную от ожидания землю вонзилась молния. И Иви, чуть помедлив у самого края, сделала шаг назад. Комната продолжала опасно подергиваться перед глазами, проступив через грозовую ткань воспоминания. Нужно сесть, сказала себе Эвелин. А еще лучше лечь и заснуть. Не может быть ничего более скверного, чем хлопнуться в обморок в первое свадебное утро. Что она будет делать, если господин граф просто забудет ее в одном из многочисленных покоев этого особняка? И станет появляться в свете, касаясь губами прекрасных рук женщины со страстными черными глазами и ртом, созданным для поцелуев? Конечно, этого не допустит отец. Но только если его все еще будет интересовать альянс с графом Савиньяком. А если нет, она останется там, куда ее угодно будет поместить мужу. Мужу, которому она не интересна даже в первую ночь их брака. Иви осторожно забралась на огромную, возвышавшуюся над всей комнатой постель, и свернулась клубочком, укутавшись в покрывало. "Не так уж и плохо, что он ушел", - тихо сказала она себе, вспоминая липкий, тягучий страх, не дававший ей вздохнуть во время праздничного банкета. Одиночество – не худшее, что может быть. Одиночество – драгоценный дар. Но в этой холодной комнате посреди чужого особняка было очень тяжело верить в ценность этого дара. Было тяжело не думать о годах одиночества, ставшего заброшенностью, на которые ее обрекали политические комбинации отца и расчеты новоявленного мужа. И отчаянно обидно было смириться с тем, что сильные, красивые руки графа Савиньяка с длинными, прекрасно вычерченными пальцами – Создатель, раньше она не видела таких прекрасных мужских рук – никогда не прикоснуться к ней с жестом, полным если не желания, то ласки.