Единство в масках

Нырнув под мягкий занавес полуопущенных ветвей плакучих ив, они неожиданно выехали на открытое место. До самого горизонта, впрочем, довольно близкого: местность полого поднималась, - тянулась голая пустошь, на излете лета покрывающаяся вереском. Теперь же она была бесприютно голой. Над низкой хвоистой порослью, ощетинившейся во все стороны сучьями и длинными иглами, царило огромное вековое дерево – дуб, неизвестно как оказавшийся так далеко на севере. Его неохватный ствол крепко врос в неприветливую землю, толстые ветви, лишенные листвы, поднимались к небу узловатыми пальцами. Казалось, сам бог Скал, растворившийся среди камней Севера, поднимает к небесам руку в жесте то ли предупреждения, то ли угрозы. Закатное солнце, неожиданное большое для этого времени года, догорало, плавя землю у корней исполинского дуба. Оно окрашивало застывшую пустошь кроваво-алым – цветом крови и пожарищ, цветом войны. Цветом Излома. Ли не мог оторвать взгляда от открывающегося зрелища, когда внезапно его внимание отвлекло какое-то неясное движение слева. Тонкая, едва различимая человеческая фигурка бежала по закатной кромке к огромному дереву – как по лезвию гальтарского клинка, потемневшего от времени. Распущенные длинные волосы били ее по спине, как будто подгоняя: вперед, только вперед – и не оглядываться. Юбок, как и других очертаний одежды, не было видно. Лионель направил коня прямо к дереву, рассекая заваленную мертвыми сучьями пустошь и покидая дорогу. Когда бегущая фигура преодолела половину пути, он увидел кавалькаду всадников, вылетевших им наперерез, точно оттуда же, откуда появилась беглянка. Коней опережали юркие тени гончих, но звуков погони пока не было слышно. Ли понял, что увлеченные травлей охотники не заметили поднимающийся снизу отряд, и дал знак ехать быстрее. Как можно быстрее. И понял, что они не успевают… Первые собаки, которых уже можно было легко рассмотреть, должны были вот-вот нагнать бегущую девушку – или девочку – обнаженную и беззащитную, далеко выбрасывающую пораненные о сучья ноги. Сделав отчаянное усилие, она оказалась у корней дерева, и высоко подпрыгнув, распласталась на морщинистой поверхности ствола. Всадники были уже почти рядом. Ли погонял Грато, с ужасом понимая, что узнает эти растрепанные длинные волосы, эту белую кожу, покрытую ссадинами и грязью, эти по-детски маленькие ноги, цеплявшиеся пальцами за выступы коры. Они были все еще слишком далеко… Ловко и быстро перебирая руками там, где, казалось бы, не за что было ухватиться, девушка карабкалась вверх, пока не достигла первых ветвей. Тогда, не останавливаясь, она полезла еще выше, пока ветви не стали такими тонкими, что могли выдержать только ребенка. Подоспевшие охотники гарцевали внизу, гончие от нетерпения подпрыгивали, зло повизгивая. Лионель сделал знак, и его «фульгаты», прошедшие вместе множество боев, стали перестраиваться, чтобы взять преследователей в кольцо. Вот так, Создатель, Леворукий и все кошки его, сколько бы их ни было! Но опоздай они хотя бы на несколько минут… - Давай арбалет, Хьюго, - густым басом, в котором явственно слышалось нетерпение, крикнул один из всадников. Конь под ним – лучший, чем у всех остальных – храпел от нетерпения. – Мы ее подстрелим, и она спустится, как миленькая… - Не стрелять! – крикнул Ли. Давно, очень давно он в последний раз отдавал приказы, перекрывая шум сражения… И теперь воцарилась тишина, звенящая и напряженная. В пылу погони охотники не заметили неожиданных гостей, способных отнять у них добычу. В этой тишине Ли подъехал к Уильяму Скримиру, чей конь все еще беспокойно пританцовывал, ожидая, когда его снова пустят в галоп. Этот человек грузно возвышался среди всех остальных – огромный, похожий на великана-людоеда из сказок, которыми на севере пугают детей. - Вы окружены и пойманы на месте преступления, барон Скримир, - спокойно сказал маршал Савиньяк, понимая, что его слова слышит каждый участник этой сцены. – Если вы попробуете оказать сопротивление, я прикажу стрелять. Со мной людей в три раза больше, чем с вами, и у них заряжены мушкеты. Живым не уйдет никто, это я вам обещаю. Скримир быстро оглянулся, пытаясь оценить обстановку. Закатное солнце блестело в его глазах, и Ли некстати подумал о том, что ехать на закат – дурная примета. В закатном солнце живут проклятые, закатные твари, сторожащие путь на ту сторону Посмертья, которая ожидает грешников. Ну что же, он нашел действительно закатную тварь, зверя, достойного самых страшных проклятий людей… И в его глазах Лионель с удовольствием заметил затравленное выражение. Пусть этот нелюдь хотя бы на миг почувствует себя на месте своих жертв… - Простите, с кем имею честь…? – гулким басом спросил хозяин Утгарда. Лионель пристально взглянул на него, стараясь как можно лучше запомнить, находя в этом какое-то мучительное удовольствие. Грубые, крупные, как будто наспех вырезанные из камня черты лица. Темные глаза под кустистыми бровями. Алые губы в просвете черной курчавой бороды. Из-под щегольской шляпы вылезли засаленные темные волосы. Этот человек смотрел на всех, до кого мог дотянуться, как на свои игрушки. Он играл, полосками сдирая кожу с попавших ему в руки стариков-крестьян. Он играл, травя собаками женщин, с которыми до этого забавлялись его спутники. Он играл, отсекая руки и заставляя несчастных есть эту бывшую с ними одним целым плоть. Он играл… Что же. Теперь игре конец. - Боюсь, - усмехнулся Ли, чувствуя, как дрожит от напряжения все его существо. Иви все еще была там, наверху, обнаженная и истощенная долгой погоней – а этот человек, ее мучитель, рассчитывает на салонную беседу, - боюсь, чести вы не имеете. Но я все же представлюсь. Граф Савиньяк, маршал Талига, Проэмперадор Севера и Северо-Запада. И я приказываю вам сложить оружие и следовать под конвоем моего отряда в ставку северной армии. - Я думаю, это какое-то недоразумение, - тонкая полоска слюны, выпущенной в пылу погони, все еще свешивалась с его подбородка. – Я уверен, мы сможем его разрешить. Это всего лишь какая-то бродяжка… Ли быстрым движением руки пресек попытку Хейла пояснить барону, кого на самом деле тот вздумал травить собаками. - Это не имеет значения, - холодно ответил он. – Вы совершили столько преступлений, что вас было бы мало просто вздернуть. Я не желаю с вами разговаривать. Вы арестованы и вас будут судить. Не глядя больше на хозяина замка со страшной славой, он подъехал к подножию дерева. Два молодых оруженосца помогали снять оттуда Эвелин. Часть пути вниз она проделала сама, но силы оставили ее, и без помощи было уже не обойтись. Когда она оказалась на земле, переданная вниз заботливыми руками, он, спешившись, укутал ее своим плащом, стараясь не смотреть на свежие ссадины на ее нежной коже. На кровавые подтеки на тонких плечах. На заострившиеся черты лица. На темные пятна на бедрах и у живота. На израненные о камни и сучья маленькие ступни. Почти без сознания она лежала у него на руках, и он чувствовал, как в этот миг остановилось мироздание, сжавшись до размеров ее хрупкой фигурки, которую оказалось так легко сломать. - Замок обыскать и сжечь. Дотла, - глухо и отрывисто сказал он. *** - Замок обыскать и сжечь. Эти слова, как и тепло, которого она уже не надеялась дождаться, вернули ее к жизни. Иви приоткрыла глаза и увидела поросший легкой полупрозрачной щетиной подбородок человека, бывшего и не бывшего ее мужем. Он прижимал ее к груди, бессознательно ласково накрыв ее голову своей обнаженной, расставшейся с перчаткой ладонью. Он был теплым и живым, и этих объятий не хотелось покидать ни за что на свете. Чуть скосив глаза, она посмотрела в сторону, вдоль широкой груди графа – и с трудом удержалась от крика. Там был тот, кто утром с издевательской улыбкой сказал ей: "Беги!" – и указал на насмешливо свободную дорогу. Там был тот, в чьих черных глазах отражался Излом – кровь и огонь. Огонь и кровь… Там был тот, кто казался воплощением неизбежности, человеческой неизбежности, от которой не могла спасти вся ее кровь, пролитая на жадную землю. И за его спиной, вырастая подножием из последнего края заходящего солнца, вставала черная башня. И Сердце Зверя горело на ее вершине, указывая путь Четверым, которые никогда не вернутся. И было безумное стремление к ней, к этой башне, на вершине которой только она видела единственного, кто был в праве созвать туда Повелителей. Люди вокруг и тот, кто держал ее на руках, тоже заметили башню. Раздавались сдавленные вскрики изумления, шум движения, которого она не могла увидеть. Зато она видела, как запрокинув покрытую сальными волосами огромную голову, человек-зверь засмеялся, перекрывая все звуки. - Ты глупец, маршал, - он никак не мог остановиться, и от этого смеха вставали дыбом мелкие волоски на спине. Руки Лионеля инстинктивно прижали ее крепче к себе. Только бы он не разомкнул руки… Пожалуйста… Только бы не оставил ее снова одну…. - Ты думаешь, что можешь оседлать лавину, - смех перешел в скрежет. Так скрежещут друг о друга огромные валуны, приведенные в движение неосторожным человеческим криком. - Это не под силу никому из смертных. Ты думаешь, что можешь понять то, что давно ушло. Ты думаешь, что сможешь выпить вино, которое давно скисло. Ты глупец, маршал. - Объяснитесь, - почти любимый голос был почти спокоен. В нем едва-едва дрожало смятение, вызванное неожиданностью. Он не знал человека-зверя. - Здесь нечего объяснять, - кровавые губы кривились в обнажавшей клыки усмешке. - Ты думаешь, что поймал меня. Что властен надо мной и моею судьбой. Ты думаешь, что стал хозяином мне. Точно так же, как ты думаешь, что справился с безумием. - Не вижу связи, - его голос был холоден и спокоен. Спокоен и холоден. Как ледяная гладь моря у Хексберга, над которой летают смертельно опасные кэцхен. - Я есть безумие. Я есть война и пожар. Я есть огонь. Я власть, которую тебе не суждено понять. Он наклонился и одной рукой подхватил извивающееся тело гончей, тершейся у ног его огромного беспокойного коня. - Я есть убийство. Я питаюсь кровью, страхом и отчаянием. Я пью их, как ты пьешь вино. Кости собаки хрустнули, она взвыла – и обмякла, но исполинские руки не остановились. Они рвали шкуру, мягкие ткани мертвого животного. Брызнула кровь, и человек-зверь прижал губы к открывшейся ране и принялся жадно пить, не замечая, что алые струи бегут по обе стороны от его рта, стекая на дорогую ткань камзола. Прошедшей ночью она видела, как ее собственная кровь стекает с его пальцев. Как его зубы впиваются в ее беззащитные плечи – и нет никакой возможности оттолкнуть, отвести от себя то, что неминуемо последует дальше. - Я есть месть, - проговорил он хрипло, поднимая голову и делая растянутое, почти ленивое движение вперед. Его конь послушно двинулся, переставляя подрагивающие ноги – туда, где застыл Лионель, держащий на руках Иви. - Остановитесь! - она раньше не слышала этого голоса и не могла узнать его. - Остановитесь, или я стреляю. - Нет, Хейл, - Лионель был все еще почти спокоен, но Иви всем телом чувствовала, как внутри обвивших ее рук родилась мелкая тревожная дрожь растущего напряжения. - Пусть говорит. - Мой маршал, - быстро ответил все тот же незнакомый голос, - если он окажется слишком близко, я буду вынужден стрелять. - Я есть месть, - кровь собаки, мешаясь с кровью всех предыдущих жертв, капала с опущенных рук человека-зверя. Он улыбался, и эта улыбка скорее напоминала оскал. - Я месть этого мира, которому суждено погибнуть. Он приближался, и Иви почувствовала, как неизвестный Хейл где-то сзади поднимает руку с пистолетом. - Остановитесь! - крикнул он. - Я есть огонь, - окровавленные руки протянулись вперед, и Иви с ужасом представила, как они вновь касаются ее. - Всепожирающий огонь. - Еще один шаг, и я стреляю! Руки Ли еще плотнее прижали к его груди Эвелин. - Вам не уйти, - выдохнул человек-зверь и сделал еще шаг. Грянул выстрел. Но он не остановил то, что, казалось, остановить невозможно. Еще один. Человек-зверь покачнулся в седле. Еще. Теперь стрелял не только Хейл. Какие-то люди сзади, не останавливаясь, нажимали на лихорадочно взведенные курки, а человек-зверь наступал на их неподвижного маршала, сжимавшего в объятиях ту, кого они уже не надеялись найти. Наконец, он упал, и его неподвижное тело, прокатившись по наклонной земле, оказалось под копытами Грато. - Мой маршал, почему вы ничего не приказали? - с упреком спросил Хейл, быстро оглядевший своих "фульгатов". Парни держались молодцом, хотя барон Скримир представлял собой зрелище много худшее, чем те бесноватые, которых им уже доводилось видеть. - Я хотел сохранить ему на время жизнь, - задумчиво сказал Савиньяк. - Он такое же порождение Излома, как те, отловом которых мы занимались всю осень. Его было бы полезно понаблюдать. Мне почти жаль, что он умер так легко. - Не жалейте, - неожиданно сказала Иви. - Он был выражением своей судьбы. Не больше, но и не меньше. Томительно прекрасный запах сирени и фрезий – запах весны и счастья… - Я клянусь, что никто никогда больше не причинит тебе зла. Я уберегу тебя от любой опасности, и никто из людей не сможет больше нанести тебе вред. - Я клянусь, что больше не оставлю тебя. Что не попрошу малодушно свободы, которая обернется бедой. Очертания влюбленных рук в полумраке отрезанной от всего мира спальни… - Клянусь любить и беречь тебя. - Клянусь беречь и любить. Четыре свечи на гладкой поверхности стола… - Клянусь, мы переживем этот Излом. - Переживем.