Единство в масках

- Госпожа графиня уехала давно? - Нет, монсеньор, прямо на закате. Создатель, он опоздал на каких-нибудь полчаса! Объявись сейчас рядом с ним Леворукий – тот, в кого он так отчаянно играл – Ли отдал бы ему душу за то, чтобы вернуть обратно эти полчаса, нагнать их. Но Повелителю Кошек не было никакого дела ни до графа Савиньяка, ни до его желаний. - Она уехала одна? - Да, монсеньор, на верховую прогулку. Разъезды кружили всю ночь, но одинокая девушка на вороном мориске как будто растворилась в воздухе, в этих лесах, поднимавших к небу высокие головы сосен. Что она делала одна на пустынной дороге? Куда отправилась на самом деле? Предпоследний пассаж письма практически не проливал на это свет. На рассвете Лионель вернулся в палатку – к делам и грызущей тревоге. Он в который раз отказался от мысли перебраться в город – в кабинет с украшенными шпалерами стенами. Из этого кабинета он сбежал несколько недель назад, и гнедой унес его в чащу к боли и счастью. Теперь побег был невозможен. Давешний незнакомец с вызывающими омерзение глазами был оставлен под арестом. Нужно было что-то решать, его нельзя было оставить просто так. Нужно было что-то решать, но мысли исчезли, разбежались по одиночке вспугнутыми птицами. И осталась оглушающая пустота. Исчезновение Эвелин стало последней каплей. После мучительного страха за мать, оказавшуюся в охваченной безумием Олларии. После камнем упавшей на плечи вести о смерти Росио. После подстреленного на дороге олененка и исчезновения Арно. После всех этих вестей, которые он встречал с поднятой головой и трезвым рассудком, мысль о растворившейся в ночном воздухе Эвелин была невыносимой. Когда эта девушка с потрясающими глазами и тонким пленительным изгибом шеи стала ему так дорога? Сдержав стон, Ли перебрался на скрытую за тонкой ширмой походную постель. Нужно хотя бы немного поспать, иначе он будет совсем ни на что не годен. И он провалился в лихорадочный сон из смены подернутых дымом картин. Такие знакомые руки матери, шнурующие корсаж погибшей Марианны – и шум обезумившей толпы за стенами монастыря. Арно, бредущий по колено в воде, ведя на поводу коня – и выходящий прямо к дриксенским позициям. Черные волосы Росио под прямыми солнечными лучами – и река неумолимо ползущих куда-то камней… И Эвелин, везде она: ее руки с сиреневыми венками, ее меняющиеся при малейшем движении глаза, ее хрупкие белые ключицы в вырезе ночного платья… Раздалось хриплое сдержанное покашливание – нужно поднять голову. Рядом стоял Хейл, которому пришлось свыкнуться с мыслью, что его маршал женат и женат серьезно, и принять на себя все хлопоты прошедшей ночи и вслед за ней исчезнувшего утра. Бедняга, видимо, уже давно вошел, но не хотел будить… Нужно брать себя в руки. - Мой маршал, я хотел сказать, что госпожа графиня могла уехать дальше на запад, чем мы полагали. И не остаться одной на дороге. - К чему вы клоните? - Ее мог встретить хозяин замка Утгард . Он разъезжал здесь не раз поздним вечером. - Хозяин Утгарда? – у него еще были силы удивляться. - Да, мой маршал. - Я приказал разобраться с ним еще перед тем отъездом, - он не рисковал называть случившееся «исчезновением», хотя это было самое подходящее слово. - Да, мой маршал. Но его решительно не на чем было тогда поймать, а входить в замок просто так мы не имеем права. Если бы вы были, другое дело. Но не под собственную ответственность. - Хейл, хозяин Утгарда – поганый выродок, который загоняет собаками людей и поджаривает на шпаге младенцев. Это видели крестьяне. И этого мне было достаточно. К Леворукому его родственников! Тревога, от которой его отвлекло появление Хейла, забила фонтаном, затопляя все его существо. Нужно было вставать и ехать, ехать самому, каждое мгновение могло быть решающим. - Скажите седлать, мы выезжаем. - Мой маршал, до Утгарда полдня пути. - Мы как раз успеем к закату. Кавалькада вылетела из лагеря пенным валом, напомнившим Ли рассказы няни о Зимней охоте. Решительные рты всадников. Устремленные только вперед глаза. Серые очертания коней. И звучащая в ушах песня, мотив которой с трудом получалось разобрать. Песня грозы и порыва. Услышав впервые об Уильяме Скримире , хозяине Утгарда, Лионель не поверил не столько своим ушам, сколько здравости рассудка рассказчика. Полубезумный старик утверждал, что его невестку забрал со двора какой-то барон, а потом, устроив на нее форменную охоту, задрал собаками, как самку оленя. У рассказчика были серые глаза безо всякого выражения и мелко дрожащие руки, которыми он время от времени стискивал рукоять висевшего у пояса заметно поржавевшего топора. Это было так похоже на нелучшую драму Дидериха со всем набором довольно вульгарных приемов, что граф Савиньяк не обратил на сообщение должного внимания. Однако потом пришел другой – парнишка с отчаянным лицом и просьбой взять его в карательный отряд, который отправится в замок. За тем самым бароном, который травил собаками его сестру. Затем были еще и еще, мужчины и женщины, придавленные горем или обуреваемые жаждой мести. Они говорили такое, от чего более не вспоминались вульгарные драмы: по спине пробегал холодок и начинали шевелиться волосы. Однако барон оказался родственником Ноймариненов, а Рудольф прислал письмо, где каждая строчка дышала уверенностью в его «безусловной эксцентричности, но безобидности». Всем разъездам был дан приказ внимательно следить за действиями Скримира, но поймать с поличным его не получалось. Что же, теперь, как и перед последним отъездом из лагеря, Ли был готов не считаться с этим – и гнал отряд вперед, не считаясь с силами лошадей... И уже далеко от лагеря им пришлось остановиться. Впереди на рыхлой грязи дороги лежала маленькая серая перчатка. Ночью разъезд проехал левее от дороги и не видел этого места. Наклонившись за ней с седла, Ли поднес вещицу к лицу и ощутил аромат сирени и фрезий. Прямо перед ним одинокая цепочка следов, еще не стертая копытами его отряда, встречалась с хаосом взрыхленной многими лошадьми земли. *** Тонкая кожа серых перчаток плотно облекала руки, не давая им замерзнуть. Иви ловко правила вороным, который был рад долгожданной воле, студеному ночному воздуху и простору дороги, которой ничего не стоит стать бесконечной. Высоко над головой появились первые звезды, еще робкие и неяркие, как будто застенчиво глядящие с неба на засыпающий мир. - Ты правильно сделала, домина, - одобрительно сказала знакомая литтена, как только лагерь северной армии остался позади. – Они не стоят тебя. Зачем любить тех, кто скоро остынет? - Они не виноваты в этом – такова их судьба. Литтена насмешливо фыркнула. Мимо пронеслось несколько юрких эвро, и дева Скал проводила их длинным взглядом. Чуть напрягая слух, Иви услышала мелодичную песню найери, прятавшихся в тростниках на берегу озера, затерявшегося в лесной глубине. Песню завораживающую и подчиняющую. - Они не знают своей судьбы. И никогда не знали. - Ты не права. Миром правит судьба, herzlich. Мы – лишь выражение своей судьбы. Она – в нас, мы – в ней. Но указывает она, а не мы... - Что ты предлагаешь? – Иви внимательно посмотрела на ничего не выражающее лицо спутницы. По их лицам было невозможно читать так, как это получалось по лицам людей. – Каждый из них должен мыслить только о своем неизбежном конце? Жить, ощущая, как вся эта жизнь направлена к последней точке? К рубежу, за которым – что? - Ты задаешь слишком много вопросов, - засмеялась литтена. – Вы все всегда задаете слишком много вопросов. Оглянись вокруг! Звезды вот-вот начнут светить ярче, чем любые огни людей. Выйди под эти звезды – и танцуй, танцуй… Ты есть, ты жива, ты свободна. Разве есть что-то прекраснее танца и свободы? Песнь найери становилась все более различимой. Она звала, она покоряла, обволакивала, проникала сквозь поры внутрь – туда, где доверчиво билось теплое сердце. И это сердце было готово поверить убийственной красоте манящего пения. - Мы никогда не поймем друг друга, - Иви вздохнула, поправляя рукой теплый платок, в который ее перед отъездом укутала горничная. - А разве ты можешь понять их? Разве каждый из них не есть та загадка, подле которой можно провести всю жизнь – и ничего не увидеть? - Мне странно слышать такое от одной из вас, - она не смогла сдержать колкой иронии. - А где же слова о танце? - Ты глупа, как и твои полубратья, - литтена фыркнула, и от ее лба к крупногубому рту поползли разводы, делавшие ее лицо похожим на каменную поверхность, на которой в причудливой игрой светотени возникают прихотливые узоры. - Прости, - обронила Иви, чувствуя действительный укол совести. Ночная дорога, летом привлекавшая обилием запахов и почти звенящей тишиной, серой змейкой терялась в разевающей свою пасть темноте. И было удивительное ощущения скольжения по ней – как по остро наточенному лезвию, отполированному многими прикосновениями точильного камня в умелых руках оружейника. И казалось, что раз вступив на это лезвие, соскользнуть невозможно, вопреки мнимой неустойчивости положения. Вопреки порывам ветра и скачкам собственного тела, норовящим сбросить куда-то вниз, столкнуть со сверкающей линии, протянувшейся над неведомой пропастью. - Почему вы никогда мне не помогаете? – Эвелин разомкнула губы после недолгого молчания, заполненного только мерным перестуком копыт. - Ты не права, домина, - литтена как будто чувствовала себя оскорбленной. - Мы помогали тебе. Мы лечили твои раны. В том числе те, которые ты сама себе нанесла. Мы врачевали твои недуги. Кто знает, пережила бы ты последнюю лихорадку или одну из тех, которые были до нее, если бы не наше вмешательство. - Я признаю, что это так, - Иви опустила голову, сосредоточенно изучая тонкую оборку своей перчатки. – И благодарна вам. Но я спрашивала о другом. Почему вы не вмешались, когда на дороге от горящего дома к спящему селению я встретила Ее? Почему вы не вмешались, когда крестьяне поджигали хворост под моими ногами? - Тебе это важно? – в голосе литтены слышалась скука, и это уже было достаточным основанием, чтобы не продолжать разговора. Но Эвелин решила настоять. - Да. - Почему? - Я хочу понять, кто я для вас. - Ты домина, - в голосе невидимой собеседницы мелькнуло непонимание. – Мы не вмешивались, потому что тебе ничто не угрожало. И потому что Она не может сделать тебя холодной только по своей воле. Она может забрать – но и только. - А кто решает, - медленно проговорила она, - когда мне угрожает опасность? - Никто, - если бы она имела дело с человеком, можно было бы решить, что ответ излишне поспешен. – Мы просто знаем это – и все. - А теперь? – Иви едва слышно выдохнула эти слова. Серая перчатка полетела на землю, где грязь мешалась с уже подмерзающей водой. Почти невидимый тонкий след в поглощающем все месиве… За поворотом дороги мелькали огни, и их пляска завораживала, как завораживают глаза кобры юркого суслика, который не в силах отвести от нее глаз. Слышался тяжелый храп лошадей, их подковы глухо ударяли о корку, покрывшую запущенную поверхность дороги, и в этом перебое почти неразличимо мелькали другие звуки: мерная поступь пегой кобылы, потерявшей подкову. Всадники были близко, слишком близко, чтобы можно было избежать встречи. Слышалось приглушенное потявкивание собак и хрипение гончих, и их сильные лапы прикасались к темному месиву под копытами лошадей… Иви спешилась и отпустила поводья. В мерцающем свете выглянувшей из-за деревьев луны ее невидимые и бездействующие спутники видели, как она улыбается… Улыбается выезжающей из-за поворота охоте.