Пластилиновый ёжик

Тхай уверен, что это сон. Кошмарный, тревожный, наполненный кромсающей душу на рваные куски болью. Все его страхи собраны в нём. Он будто является зрителем немого кино. Чёрно-белый мир, молчаливые актёры. Холод, продирающий до костей, вселяется в сердце вместе с бездумными взглядами проходящих людей. Они — как тени. Медленно плывут, еле передвигая ногами, что–то говорят друг другу, едва шевеля губами. Но не слышно звука их голосов, теряющихся в страшном в своей величественности безмолвии. Здесь нет ничего. Пустота. Мужчина оглядывается по сторонам. Смотрит в серые лица прохожих, пытается докричаться до них, чтобы хотя бы узнать, куда он попал, даже предпринимает попытку грубо схватить за плечи безучастно бредущего парня, но руки проходят сквозь тело незнакомца, и Тхай чуть не падает на землю, чудом удержав равновесие. Матерится от бессилия, нервно кусает иссушенные жаждой губы, неосознанно дерёт ногтями покрытую волдырями кожу в слепой надежде пробудить себя, шипя от боли. Но… безуспешно. Мир, в котором царствует бескрайняя тишина, ходят бездушные тени, ничего не слышащие и не видящие, витает в неподвижном воздухе застывшая, застарелая пыль, пропитавшая его затхлостью, а как будто бы знакомые улицы пугают ледяной чуждостью — его реальность. Тхай… один. Обессиленный. Испуганный. Потерянный… Он садится на землю, обнимая колени. Трётся щекой об грубую ткань, оставляя кровавые разводы. Боль — последняя надежда очнуться. Или хотя бы не сойти с ума. — Пи’Тхай…, — усилием воли подавляет инстинктивное желание выхватить нож и выставить перед собой в защитном жесте. Вместо этого неверяще поднимает глаза. Знает, жаждет слышать знакомые нежные нотки, цепляется за них всем своим измождённым непониманием и страхом сознанием, беззвучно заклиная не молчать. — Кхрам? Как ты тут оказался? Неужели я не успел? — да, Тхай понимает, что он… где-то далеко. Там, где нет ни Жизни, ни Смерти. Только страх и бездонное одиночество. И меньше всего на свете Тхай хочет, чтобы Солнышко застрял с ним в клетке, из которой выхода нет. — Ты успел, Пи’Тхай! Спас меня! — Кхрам нежно улыбается. — Тогда почему ты здесь? — Тхай всё ещё боится, что это — ложь, дабы утихомирить поднимающуюся внутри злость. На парня, влезшего в его жизнь назойливым солнцем и заставившего ещё больше хотеть выжить, за то, что так быстро сдался, ушёл, не рассказав о мире, являющемся, по сути, кривым отражением реального. И на себя из другого мира, опоздавшего, не удержавшего сокровище. — Потому что это…, — Кхрам обводит взглядом окружающее его серое ничто, тихонько смеясь. — Не то, что ты думаешь. Туда, — парень поднимает глаза к покрытому тучами небу. — Тебе ещё рано. Это — твоё подсознание, — Тхай скучающе фыркает: — Твои заумные речи явно не для моего девственного мозжечка, — кривит губы, пряча ухмылкой облегчение. — Опять язвишь, Пи’Тхай. И кто просил меня очнуться, чтобы я поведал о другом мире, м? — Кхрам шутливо хмурится, когда усаживается под тёплый бок, с мягким вздохом прислонившись к сильному телу. — Я не враг. Хватит колоться. Просто закрой глаза и слушай рассказ. Тхай… слушается. Прикрывает глаза, расслабляет вечно напряжённые плечи, расправляя их и дыша полной грудью. Позволяет себе маленькую шалость, незаметно придвинув Кхрама ближе, чтобы уткнуться носом в растрёпанные волосы и насладиться ласковой щекоткой и запахом чего-то сладкого, пышного, сдобного. Слушает тихий голос, рассказывающий о нём, как о самом чутком, жертвенном, отзывчивом, добром, понимающем и нежном человеке на свете. Прошедшем тот же мрачный путь и не озлобившемся на жестокий и несправедливый мир. Говорящем, что Кхрам — тот, кто заставляет улыбаться, вытягивает из тьмы, при этом сияющем ярче любого Светила, согревая даже самые чёрствые сердца. Бьющемся за жизнь любимого человека, порой обманывая Смерть. И… отправившемся в другой мир за любовью всей жизни и не побоявшемся спасти самого себя. — Всё это — ты, Пи’Тхай. Не нужно больше прятать себя настоящего. В обоих мирах у тебя одно — большое, любящее, всепрощающее сердце. Открой же его! Для меня. Для себя. Не бойся, мой сильнейший ангел. Отныне никто не причинит тебе боли. Я позабочусь об этом. Ты позаботишься, — Тхай открывает глаза, встречаясь с любящим взглядом Кхрама. А потом… со своим двойником, отзеркалившим позу. Только нет в его объятиях Кхрама. Тревожно… Больно… Будто отбирает чужое счастье… Тхай из параллельного мира успокаивающе улыбается, и Тхай любуется милыми ямочками на собственном лице, отстранённо подумав, что забыл, когда в последний раз так широко, искренне улыбался. — Идём с нами, Тхай. Пора просыпаться. Кхрам уже заждался тебя, — непривычно слышать свой наполненный нежностью голос. Но… ему нравится, как он звучит. Мягко, немного хрипло. Тхаю хочется, чтобы и в его разрушенном болью голосе поселилась эта чарующая мягкость. Тхай хочет жить. Тхай хочет увидеть милого Кхрама и лучшую версию себя. Воочию. А не в кошмарном бреду, пронизанном лучом надежды. Тхай хочет… Что-то оглушительно щёлкает. Всё вокруг озаряется ярким светом, раскрашивающим чёрно-белое полотно в насыщенные цвета. Тени людей по-прежнему молчат, оставаясь серыми, грязными пятнами, теряющимися в буйстве красок. Но Тхаю нет дела до случайных прохожих, никогда при жизни не замечавших его существование. Он смотрит лишь на Кхрама, крепко держащего его за руку, и на Тхая, идущего впереди, точно путеводная звезда. — Ты больше не будешь один, Тхай. Обещаю. И впервые за всю свою жизнь Тхай верит себе. Делает выбор только для себя. Раскрывает сердце перед самим собой и человеком, которого он… любит. И который принимает даже самую худшую его сторону. — Верю… *** Слишком яркий свет для привыкших к темноте глаз. Тхай со стоном жмурится и часто-часто моргает. Кто-то рядом глубоко вздыхает. Мужчина, сфокусировав наконец взгляд, медленно опускает глаза, с волнением глядя на прижавшегося щекой к его груди Кхрама, улыбающегося во сне. Волосы щекочут здоровую щеку, и Тхай невольно фыркает, мягко улыбаясь. Немного склоняет голову, прижимаясь чуть колючим подбородком к макушке Нонга’, игнорируя ноющую боль от натянутой повязки на обожжённой щеке. — Не буди его, Пи’. Кхрам только заснул. — И не собирался! — резко отзывается Тхай. — Ну, ты неисправим, Пи’Тхай. Не успел очнуться, а уже припираешься с самим собой, — сонное бормотание Кхрама действует благотворно. Тхай, сидящий в кресле рядом с кроватью, тихо смеётся, не открывая глаз. Кхрам снова проваливается в сон, крепче сжимая в объятиях. А Тхай… счастлив. Пускай, скорее всего, ему придётся сменить имя. Пускай, он ещё долго будет вытравливать грязные привычки. Учиться «спрашивать, кто за дверью, а потом только стрелять в лоб», а не наоборот. Пытаться смягчить свой скверный характер. Неважно… Отныне у него есть причина стать лучше. Причина, ради которой он готов позволить самому себе везти по верному пути. — И эта причина — ты, Солнышко.