shorts

Эйприл сидел у его двери, рыдая и срывая голос; Эйприл знал, что ему не откроют, но он всё равно с противным скрежетом ломал ногти о проклятую деревянную преграду. у него не было ничего. всё, что когда-то ему принадлежало, давно уже отдано - деньги, квартира, имущество, тело, душа. его валютой был героин. его домом была заблёванная и зарёванная надгробная плита. его собственностью были шприц, жгут и ложка. его телом были гниющая плоть и крошащиеся кости. души у него не было вовсе. были лишь три смехотворных слова на одну отвратительную букву. Гэбриел. горе. героин. все они были синонимами друг для друга в исступленном и прожённом мозгу Эйприла. он не умел просить помощи, зато он умел умолять. Эйприл делал это так искусно, что любая жалкая псина позавидовала бы. ему пришлось научиться умолять, потому что Гэбриел был непоколебим. Эйприл стонал, рыдал; бил дверь и рвал на куски своё и без того истерзанное сердце. он жалостливо просился внутрь, как Маяковский за дверями спальни Лили Брик. но никто ему не открывал. теперь всё по-другому. теперь, кажется, он и не вспомнит, как позднее давился пеной и желчью в диспансере; корячился, привязанный к койке и орал от нестерпимой абстинентной боли. разве это всё важно? даже теперь, когда он вернулся с того света, он знает: Гэбриела нет и не будет. Эйприл измученно улыбается, потому что знает, что кое-что у него всё-таки осталось,

полграмма героина и полжизни горя.