In the Presence of Summer

      Жан не любит лето.       Говорят, для многих, кто не в ладах с собственной душой, оно сродни лекарству: долгие, наполненные теплом дни и обилие зелени должны стимулировать определённые механизмы в мозгу, заставляя его продуцировать нужные гормоны. У него же всё с точностью наоборот. Дело ли в том, что он слишком привык к сырости и прохладе Джемрока, длящихся здесь по семь-восемь месяцев, или же в ассоциациях подсознания, о которых он сам не догадывается, но летнюю пору Жан переносит с трудом.       Усталость приходит быстрее, а дни становятся длиннее, компенсируя тёмные зимние ночи. Лошади капризничают, не желая покидать раскидистые тени деревьев и прохладные стойла. Начинается сезон отпусков — приходит всё больше вызовов на утопленников и убийства в приступе алкогольной горячки. Цвета такие яркие, что к концу дня глаза режет от зелени, пёстрых женских юбок с оборками и залитых солнцем проспектов. Запахи становятся сочнее, насыщеннее; хорошо, когда тянет дикими яблоками или копчёностями с рынка, но гораздо хуже, если это разлагающийся под солнцем недельный труп.       А затем приходит жара — знойная, липкая, удушающая бестия, от которой не укрыться, как ни старайся. Она плавит всё: каменистые тротуары, гальку у берега небольшого озерца близ участка, резные чугунные фонари и тела, которые находят в разных уголках Джемрока. Оседает вместе с фабричной пылью на коже, густо укрытой чёрными волосами, забирается под неё и заставляет мокнуть от пота, меняя рубашки по два-три раза за смену. Её палящие лучи жгут кожу и припекают тёмную макушку, и к концу дня от них раскалывается голова, а перед глазами всё плывет. Всё время хочется спать, но ещё сильнее разве что пить — до тех пор, пока от избытка воды не наступит холодная, липкая тошнота.       В то же время он очень любит Жюдит, а та лето чуть ли не обожает. Даже зной с конца мая по июль переносит с куда большей лёгкостью, разве что жалуется на частый душ и стирки. Хоть тот и изнуряет её, однако Жюдит проще выходить в патрули и по выходным она регулярно водит детей в парк. Для неё лето — пора, когда она чувствует себя замечательно. Она предаётся сладкой меланхолии, вспоминая о детстве у реки Эсперанс: в них она бурлит и пенится, её мощные потоки с шумом несутся к западу, питая местную гидроэлектростанцию. Зимний гардероб уходит в шкаф: ему на смену приходят хлопковые блузы, льняные шорты, нежные юбки свободного кроя и майки на тонких бретельках. Жюдит улыбается всё чаще, даже в конце тяжёлого дня, когда спина и бёдра болят от долгого патруля; ей просто хорошо от того, что ей больше не приходится мёрзнуть, а у её сыновей копятся счастливые воспоминания о детстве, проведённом за играми с дворовыми мальчишками.       Многое можно отдать — и тем более пережить, — за то, чтобы увидеть, как она расцветает с приходом лета.       Но справедливости ради, кое-что хорошее, кроме счастливой Жюдит, в нём всё-таки есть. Например, поездки за город. Иногда полутора выходных достаточно, чтобы съездить за пределы Джемрока в окрестности реки Эсперанс — туда, где химические пары от труб фабрик ещё не отравили воздух канцерогенной пылью. Где пышные листья осин и лип нежно шелестят о чём-то своём, недосягаемом, и можно лежать под ними, слушая щебет птиц. Кристально чистые притоки Эсперанс журчат, разрезая мшистые берега коттеджных посёлков; здесь живёт средний класс и начинается то, что на восточном берегу превращается в Ле Жардан и тянется к Сен-Батисту и Стелле-Мари. Здесь так хорошо, что иногда Викмар думает, будто это один долгий сладкий сон, — от него так не хочется просыпаться.       Они всегда приезжают к её родителям. Их маленький двухэтажный домик белеет у самой границы леса; настолько она близко, что окна просторной кухни выходят на поросший осокой и диким папоротником склон, глубоко уходящий в чащу. Деревянные коттеджи — красные, жёлтые, голубовато-серые, — разбросаны по холмистой местности и пестреют в её переливающейся на солнце зелени. Не хватает только мощёных перламутровым булыжником дорожек, как это делают в поселениях далёкой Ваасы. Жан видел их на сувенирных открытках и рекламных путеводителях. Искрящиеся под солнцем нежно-голубые озёра, у побережья которых сияют мощёные набережные, а вдоль них рассыпаны аккуратные цветные домики. За ними тянутся акры изумрудного хвойного леса: могучие вековые сосны, пушистые синие ели и трогательные лиственницы; говорят, у ваасцев проспекты тянутся сквозь эти самые леса, но проехать по ним снежной зимой, когда вдоль дороги высятся сугробы, не составит труда. Чудеса социал-демократии.       Здесь, в тысячах миль от неё, тоже неплохо. Есть такие же аккуратные белые причалы, на которых не мешало бы обновить краску. О них тихонько бьются моторные лодочки — тук, тук, тук, — ожидая, когда в них снова кто-нибудь сядет. В окрестностях леса изредка видно лисят, пугливо убегающих, стоит подойти к ним на шаг ближе. Холодный домашний лимонад бодрит своей кисло-сладкой свежестью. Одуванчики наливаются ярко-жёлтым под июньским солнцем, впитывая его тепло; их поля похожи на золотое море. И дети выглядят как дети: к концу дня ладошки и футболки заляпаны пылью, а на шортах видны пятна от травы. Зато сколько радости в их глазах, один в один как у их матери, и как сладко они спят ночью, измождённые приключениями.       А ещё здесь есть Жюдит.       Сладкое журчание реки умиротворяло, и Жан не заметил, как задремал, укрытый раскидистой тенью лип. Когда он проснулся, уже вечерело: солнце опускалось к горизонту, разливаясь оранжевым блеском по краю склона и колышущейся воде. Тени стали глубже и тянулись бархатной синевой поверх склона к побережью, усыпанному мелкими камушками. По ту сторону реки густела чаща наливаясь медовым янтарём в свете заката. Пышные макушки тополей и лип покачивались, заполняя вечернюю тишь шелестом листвы. Чувствуя приближение ночи, принялся распеваться соловей, — вскоре ему нежной трелью отозвалась зарянка.       — Доброе утро, — раздался сверху тихий голос.       Он поднял взгляд и увидел Жюдит, смотревшую на него. Блики солнца пробирались сквозь стволы лип и ветви дикого кустарника, чтобы скользнуть по её щеке и волосам, как бы целуя напоследок. Та мягко улыбнулась, придерживая рукой открытую книгу возле согнутых коленей.       — Сколько времени? — спросил Жан, ещё не до конца проснувшись от вечернего сна.       Жюдит посмотрела на наручные часы.       — Без четверти восемь.       — Поспал так поспал, — удивился он, зевая. В уголках глаз выступили крохотные слезинки, которые он тут же стёр. — Совсем меня разморило.       — Тебе для этого много не надо, — заметила Мино без упрёка. — Хорошо поспал?       — Как заново родился.       Лениво потянувшись, Викмар поднялся и, разминая затёкшие от сна плечи, огляделся. Дневная жара отступила, оставив после себя лишь шлейф в виде тепла. В него уже впиталась целая уйма запахов: дикий клевер, липа, речная вода, колосившаяся вдоль её берега осока и многое, многое другое. Иными словами, пахло летом. Не тем зноем городских кварталов, а настоящим, чистым летом, которое, признаться, Жан не ненавидит. Не за что — оно дало ему так много, что даже если что-то и произойдёт, его душевное равновесие лишь слегка всколыхнётся.        Пёстрая галька хрустела под его мягкими летними туфлями, когда Жан спустился к реке. Холодная вода мигом взбодрила его, смыв остатки полудрёмы; для питья она, впрочем, не годилась. Эсперанс в целом не славится хорошей водой. Люди предпочли забыть о Народном котле, но его последствия до сих пор напоминают о себе: тщательная двухэтапная фильтрация в городе, марлевые полотенца и запас еловых веток в каждом доме на крайний случай.       — Ну вот, ещё одна тоскливая оранская книжка позади, — продекламировала Жюдит, когда он вернулся. Под ней всё так же лежал мягкий плед из дома, слегка мятый оттого, что Жан ворочался во сне.       — Что, совсем уныло? — спросил он, плюхнувшись рядом, и Мино кивнула.       — Да я и не сомневалась: однажды начитавшись их романов, стало как-то не по себе и я больше их не трогала. Они все как один. Вино, церкви и очень много философии. Хотя в этот раз всё же понадеялась, что будет иначе.       У оранских писателей всё сложно. Для них бытие — испытание, дорога сквозь тернии к ещё более глубоким и острым терниям без звёзд в конце. Даже если звёзды есть, их мало и они бледные, едва уловимые сквозь толстые, усеянные шипами стебли. Оранская литература о борьбе с собой и обществом, но в ней так много страха: разлуки, неудачи, потери, смерти. И, конечно же, заигрывания с религией.       «Октябрьская лощина» про церковника и умирающую от туберкулёза прихожанку стала культовой классикой и образцом местной литературы. Никто до этого не смог так глубоко раскрыть страх гибели в рамках долгих философских исповедей. Люди получили фантастический опыт гротескных описаний болезни и необъятного количества тяжёлых разговоров на протяжении двадцати глав. В конце концов её даже экранизировали; фильм получился добротным, на порядок лучше исходника, но и в нём хватало мрака и неуютных тем.       Жан не любил такое. Поэтому, разглядывая обложку её книги, он состроил неприятную гримасу, представляя, о чём та может быть.       — Зачем ты их читала? — спросил он с искренним любопытством. — Там мрак сплошной, даже я не выдержал.       — Я думала, что так познакомлюсь с Оранией, — Мино легла на спину, сложив ладони на животе. — Мне было двенадцать, что с ребёнка взять.       — Но дальше книг дело не зашло.       — Ну... Папа же очень не хотел здесь оставаться на самом деле. Много ругался с мамой по этому поводу, уже почти собрался забирать нас к себе. А потом ему предложили какой-то небольшой контракт и он в итоге осел здесь. И никакой Орании не было, по крайней мере для меня.       Что-то изменилось в её лице, и она выглядела не то чтобы удручённой, но глубоко задумавшейся. Будто вспомнила то, что не стоило; разворошив былое, выудила оттуда нечто тяжёлое и тревожное. Об этом говорила маленькая складочка меж её бровей и едва поджатые губы — она всегда так делала, когда сомневалась.       А затем всё как рукой сняло. Выражение лица смягчилось, и пускай без улыбки, но Жюдит ответила в куда более лёгком настрое:       — Правда мы жили раньше в другом месте, средним классом даже не считались. Этот дом они купили уже после того, как я переехала. Но папа настаивает, чтобы я всё-таки перебралась на другую изолу. Точнее мы.       — Ты и дети?       — И ты, — добавила она так, будто это было само собой разумеющееся, но затем удивлённо посмотрела на того. — Он что, тебе ещё не говорил?       Жан взглянул на неё с ещё большим удивлением.       — Нет.       — О, значит скажет. Подзабыл, может.       — Посмотрим, — хмыкнул Викмар и убрал одну руку под голову. — Мы сейчас как на пороховой бочке, что дальше будет — неясно.       — Он поэтому и предлагает. Боится, что нам достанется в первую очередь.       Волнения тянулись ещё с осени. Люди говорили об этом, кто-то громко, кто-то чуть тише, боясь, что сигнальщики Моралинтерна услышат их в своих боевых авиакораблях. Разговоры были всюду: на кухнях панельных многоэтажек, высоток сюзерена и частных домов, в курилках, бакалеях и кафе. Люди рассуждали об этом на приёме у врача и в транспорте, в очередях за спиртным, в бутиках и лавках. В офисах, цехах, кабинетах, аудиториях. Это не было самой главной темой для обсуждения, но всё ещё оставалось насущным. Неотъемлемой рутиной бытия. Люди устали и говорили, с каждым днём всё сильнее; как только выходили новые заявления и распоряжения, все бурно обсуждали их и в основном качали головами. Тех, кто одобрительно кивал за, становилось всё меньше и меньше.       «Оно ждёт нас. Le Retour», — однажды сказал Гарри, когда вернулся из Мартинеза, и никто тогда не задал вопросов. Подконтрольная зона рушилась изнутри, в сердцах тех, кто живёт в ней.       Жюдит прильнула к нему. Худая рука лениво обхватила его талию, и Жан почувствовал тяжесть её головы на своём плече. Убрав руку из-под головы, он приобнял Мино за плечо, принявшись ласково гладить большим пальцем. За целый день её волосы впитали запахи лета и душисто пахли чем-то сладковато-пряным — трудно было сказать, чем именно. На коже остался лёгкий, почти неуловимый загар; учитывая, как часто она ходит в патрули, в основном он тронул её лицо, шею и руки. Несмотря на долгие холода и сырость, он лип к ней, а кожа не обгорала под жгучими лучами и разве что слегка краснела, когда она проводила на улице слишком много времени. Рыжеватые волосы насыщались цветом и к середине июля сияли яркой медью; для полного образа не хватало разве что веснушек. Не зря мать ласково зовёт её летним ребёнком — Жюдит буквально создана для того, чтобы греться под солнцем, даже таким чудовищным, как в джемрокское лето.       Но ей хорошо и в тени. Один только вид её, умиротворённо лежащей рядом, наполнял сердце Викмара нежностью. Она здесь, рядом, и лучше быть не могло — для неё эти несколько месяцев стали возвращением к любви. По мере того, как с приходом весны оживала природа, вместе с ней расцветала и Жюдит. Вспоминала, что и как ей нравится, меняла старые привычки на новые, избавляясь от пережитков брака, теперь ставшего не более, чем мрачной страницей прошлого. Жизнь началась заново и теперь казалась не столь тягостной, как прежде. Работа всё ещё отнимала большую часть их времени, однако свободные часы были заняты сперва короткими свиданиями, а затем и более долгими встречами, в какой-то момент незаметно превратившимися в почти регулярную совместную жизнь. Иногда Жан возвращается к себе на старую квартиру, когда работа изнуряет до предела; та ближе к участку, и Жюдит помнит об этом. Жаль, правда, что не уходит вместе с ним, — дома ждут дети.       Оставив на макушке поцелуй, он прижал Мино чуть ближе к себе и закрыл глаза. Сухие губы тотчас расплылись в довольной улыбке. Заметив её, Жюдит коснулась его щеки, ведя по ней подушечками пальцев. Уже чуть ниже кожа на них слегка грубая — всё оттого, как часто она держится за поводья.       — Ворчишь всю неделю, как тебе плохо, а как только сюда приезжаешь, так сразу таешь от удовольствия, — её голос тихо мурчал возле уха, пока пальцы ласкали щёку, опускаясь к укрытой щетиной скуле.       — Потому что здесь не душно и мотокарет почти нет. Здесь хорошо. Не вредничай, — так же негромко ответил Викмар, не открывая глаз. Рукой он прижал её ближе к себе, и Жюдит тихо хихикнула.       — Я не вредничаю. Думаю просто о том, как бы тебя сюда хоть на неделю забрать, чтобы ты только... спал, ел и грелся на солнце, как кот.       — И в речке купался, — добавил он.       — И книжки читал.       — И с мальчишками играл. А ты со мной осталась бы?       Жан открыл лишь один глаз, чтобы взглянуть на неё. Её ладонь тут же накрыла оба, погружая мир обратно в тёплую тьму.       — Конечно, — мягко, уже чуть тише ответила она. — Куда я денусь?       Временами трудно понять, что у Жюдит в голове. Но иногда этого и не надо — например, когда она целует его. Сперва всегда нежно, оставляя пару коротких поцелуев, но затем робость отступала и они становились глубже, напористее. Чуть завитые волосы щекотливо коснулись его лица, когда она наклонилась ближе. Ладонь скользнула с век на щёку, аккуратно поворачивая его голову к себе, — затем, очерчивая скулу, на шею и дальше к плечу.       Пользуясь моментом, его руки одна за другой легли на талию, и когда Жюдит растеряла бдительность, он с лёгкостью притянул её к себе. Она не особо тяжёлая; с пушинкой её, конечно, не сравнить, но поднять на руки не составило бы труда. Теперь она глядела на него, лёжа сверху, и держала его лицо в обеих ладонях так осторожно, будто в руках в неё был хрупкий солийский фарфор.       В Жюдит запоминается многое — например, её глаза. В их серой зелени скрыто так много печали и тревог, пронесённых ею за годы брака и работы, и ни одну из них она не озвучила лишний раз, пока они не сблизились. Говорила, что боялась отпугнуть того, кто хоть немного понимал её. Боялась выставить себя глупой и немощной, потому что не могла решить свои проблемы сразу, как взрослая женщина.       Вместе с большими глазами в памяти оседают грубоватые черты лица, не вписавшиеся в рамки конвенциональной красоты. «Лошадка» — самое вежливое из того, что ей говорили за всю жизнь, но список далеко не ограничивается этим. Она бы нравилась мескским фотографам за генетическую самобытность: оранский нос и скулы от отца, всё остальное досталось от матери с весперскими корнями. Ревашоль, однако, гонится за другими идеалами, но это к лучшему — не придётся соперничать с другими мужчинами.       Её волосы. Мягкие губы. Изгиб шеи. Бурые пятна родинок, усыпавшие кожу по всему телу. Лёгкий загар, сияющие бусины влаги, проступившие у воротника кремовой блузки. Крепкие выносливые плечи, шрамы разной давности на руках и кистях. Ямки на бёдрах, растяжки от беременностей. Очертания позвонков под тонкой тканью.       Описывать то, какая она, можно целую вечность.       Ещё один поцелуй, долгий и ещё более чувственный. За ним ещё один, уже на скуле и дальше вниз к шее, которую она с удовольствием наклоняла для него. Так он спустился к груди и, остановившись, принялся не спеша расстёгивать блузку; грудная клетка мягко вздымалась при каждом вдохе. Под одеждой — голая светлая кожа, тоже чуть мокрая от пота, сквозь которую проглядывали бледно-голубые ниточки вен.       — Какая же ты красивая, — прошептал Викмар, оставляя поцелуй возле одной из таких нитей.       — Льстец.       Хихикнув, она расстегнула две оставшиеся пуговицы. Лёгкая рябь мурашек окатила её тело, как только вечерняя прохлада коснулась горячей кожи. Затем ещё одна волна — теперь уже от того, как Жан принялся осыпать её поцелуями. Аппетит приходит во время еды, и это в точности было о нём: каждое прикосновение лишь усиливало желание. Стремясь утолить его, он хватал кожу губами лишь на миг, оставляя красноватые следы, и сразу вёл по ним языком. Такая мягкая и тёплая, почти что горячая, солоноватая от пота; от неё всё ещё немного тянуло мылом после утреннего душа.       В частичной наготе куда больше возбуждающего, чем в абсолютной, — в этом Жан убедился ещё задолго до того, как познакомился с Мино. Может, дело в предвкушении, когда от вида приспущенного белья или едва прикрытой груди нейронные связи в голове искрятся, напоминая о предыдущих ночах и виде её тела без одежды. Может, в том, как складки облегают небольшую округлую грудь, скрывая под собой всю её красоту, и желание раздеть её лишь усиливается. Или всё вместе; то, как ложатся тени на одежде, пока она как всегда не спеша снимает её, испытывая его офицерскую выдержку. Дразнится — знает, как сильно он хочет её каждый раз, и всё равно продолжает. Даже сейчас она игриво оттягивала край блузки, позволяя ему уткнуться носом в свою грудь, обхватывая ту губами.       Подол хлопковой юбки укрывал её крепкие бёдра. Одна из рук скользнула под неё, лаская кожу круговыми движениями, поднимаясь выше к кромке белья. Жюдит, до этого так спокойно и открыто подставлявшая тело для поцелуев, вдруг заметно напряглась.       — Что такое? — тут же спросил Жан, как только заметил её беспокойство.       — Да как-то... не знаю, — она машинально потянулась к краю блузки, чуть прикрывая грудь. — Никогда таким на природе не занималась.       — Всё когда-то впервые бывает. Рискнёшь?       Жюдит вздохнула, прикусив уголок рта с внутренней стороны. Ветерок ласково колыхнул её волосы, которые она тут же заправила за ухо свободной рукой.       — Если не хочешь, то не будем, — пытаясь приободрить её, Жан осторожно провёл большим пальцем по бедру. Лёгкий румянец мигом тронул её щёки.       — Да нет, нет. Давай попробуем. Только знаешь как сделаем...       Оглядев Жана, она сдвинулась вперёд к его голове так, что теперь её колени упирались в плед рядом с его висками, а юбка, как горчично-жёлтая штора, загораживала собой почти всё перед его лицом.       — Предусмотрительно, — Викмар ухмыльнулся, и вторая рука нырнула под юбку, прежде чем её подол окончательно укрыл его по самую макушку.       Под юбкой было тепло и душно. Прямо как в шатре из простыней, которые он строил в детстве, избегая летнего зноя, только немного иначе. Когда там было жарко от июльского солнца, припекающего сквозь изношенный белый лён, здесь дыхание сбивалось от влажного жара её кожи и предвкушения близости. Голову кружило не от воспоминаний о пыли в лучах света и хозяйственном мыле, но от её терпкого запаха, слабого травянистого аромата и собственного пота вперемешку со следами дезодоранта. К тому же, в шатре простыни ему на голову не падали, чего нельзя было сказать о юбке.       — Я могу подержать её, — голос Жюдит теперь звучал будто сквозь толщу воды несмотря на то, что она была совсем рядом.       — Было бы здорово, — выдохнул он и прижался губами к её бедру.       Подол слегка приподнялся, впуская прохладу и немного света извне. Он продолжал целовать её бедро, поднимаясь выше к паховым складкам; пальцы тем временем стягивали бельё к коленям. На бледноватой коже проступили мурашки, и Жан тихо усмехнулся — за внешней сдержанностью Жюдит скрывается бурно пышущая страсть, которую легко заметить в таких маленьких деталях. Освободив промежность, сперва он провёл рукой вдоль лобка, сминая кучерявые рыжеватые волосы на том. Сверху раздался приглушённый вздох — как всегда нетерпелива. Притянув её ближе к себе, Викмар прильнул губами к внутренней стороне бедра у самого его основания, постепенно смещаясь всё ближе к вульве. Где-то над макушкой её пальцы сжали хлопковую юбку ещё крепче.       Вскоре язык скользил вверх по горячей, уже слегка влажной коже больших губ, неторопливо проникая глубже к складкам малых. Затем касался её клитора, чувствительного настолько, что всякий раз, когда Жан вёл по нему, Мино издавала тонкий жалобный звук. Он помнит её темп — неспешный, почти методичный вначале с продолговатыми движениями, которые затем становились всё резче, короче и чаще. Помнит, как сильно она любит, когда его рука сжимает бедро, придерживая то, и скользит выше, дальше, хватая её сзади. Что вскоре, как только она рефлекторно двинет бёдрами, к языку присоединяются пальцы. И то, как она зовёт его по имени, обычно говорит о том, что он делает всё верно.       — Жан... — ладонь вдруг коснулась его головы сквозь подол юбки.       Мимолётное прикосновение было таким ласковым, что он замер на миг, рвано выдохнув. От жара его дыхания Мино дрогнула с тонким, обрывистым стоном; пальцы тут же надавили на затылок сквозь ткань, подначивая его к продолжению. Влажные губы обхватили головку клитора, нежно посасывая ту, — вместо имени Жюдит издала плаксивый, но очевидно довольный звук.       Река у подножья невысокого склона всё так же плескалась, ветер шелестел в кронах деревьев над ними, а соловей наконец распелся в полный голос; его щебет наверняка бы понравился Жюдит, если бы та не была отвлечена другим. Для неё мир сводился к минимуму: влажные звуки шли аккомпанементом к движениям губ и языка по клитору, иногда прерываясь шумными выдохами Жана. Если бы она могла, то давно растаяла бы от удовольствия в его руках; она говорила так каждый раз, и вряд ли этот был исключением.       Свободная рука тянулась к её груди: большой палец нащупал выпирающий сосок и принялся гладить его, иногда едва-едва оттягивая. Ладонь вскоре полностью накрыла одну грудь, нежно массируя ту. Даже так, почти не концентрируясь, он чувствовал, как с силой бьётся у Мино сердце. Вторая рука опустилась ко входу во влагалище; пока средний палец неспешно проникал внутрь, подушечкой большого Жан слегка массировал складки половых губ, ещё больше стимулируя её. Жюдит и сама неплохо помогала ему: короткие толчки бёдер сочетались с произвольными сокращениями мышц по мере того, как палец двигался между ними. В голове у неё, должно быть, такие же обрывки случайных мыслей и образов — мелькая на секунду-две, они стирались за электрическим блеском возбуждения тела и разума одновременно.       Внутри него тоже разверзлась самая настоящая буря, где на каждый нервный импульс от ощущения, будь то её влажная слизистая под языком, горячая кожа талии или тихий сладкий стон, мозг реагировал всплеском гормонов, названий которых он никогда и не знал. Дело ведь не в именах, а в том, как одна женщина способна вызвать у него настолько бурный и яркий шквал чувств, заставляя тело обманывать саму себя. Каким-то чудом Жюдит удалось напомнить о том, что у него ещё осталось либидо, — за годы экспериментов с антидепрессантами оно возвращалось с переменным успехом. В конце концов, у секса появилась не только физиологическая, но и эмоциональная ценность. Близость с любимой женщиной напомнила ему о том, что сексом можно заниматься далеко не только ради убийства времени или желания быстро измотать себя во время бессонницы.       Единственное, о чём Викмар жалел, это то, что он не видел её лицо. Дома с этим никогда не возникало проблем: он мог смотреть на то, как она поджимает губы в нетерпении, как часто вздымается её грудь. Можно было уловить краем глаза то, как она приоткрывает рот в беззвучном стоне или жмурится, пока её щёки наливаются румянцем. Сейчас же всё скрывала юбка — ориентиром служил лишь её голос и движения тела, непроизвольно подчиняющегося рефлексам.       Здесь, близ реки, никто не видел их, поэтому они могли заниматься чем угодно, зная, что каждый звук из её груди, каждое прикосновение и взгляд не достанутся никому, кроме Викмара. У Жюдит было своё укромное место, скрытое от чужих глаз, и она всегда водила его сюда, когда жаждала уединения. Не обязательно такого; чаще всего она хотела скрыться от болезненной реальности, дремля или просто отдыхая у воды в руках того, кто любит её. Даже сыновья не знали о том, куда именно они уходят, — подобно детям, у взрослых тоже есть свои секреты.       Приближаясь к разрядке, Жюдит снова рефлекторно двинула бёдрами так, что острый кончик его носа теперь плотно упирался в её лоно. Колени слегка дрожали — от усталости и возбуждения. Почти на пределе, думал Жан, заметив, как её рука крепче сжала ткань юбки. Тихое «милый» вдруг стёрлось в очередном прерывистом стоне, за которым последовала череда таких же коротких, громких вздохов. Юбка выскользнула из рук Жюдит; одна из ладоней вновь опустилась к нему на голову и чуть сжала его волосы, сминая их, пока оргазм пробирал её тело. Мышцы влагалища принялись сокращаться, интенсивно сжимаясь вокруг его пальцев, клитор пульсировал под языком и жар обволакивал всё, будь то лицо Викмара или бёдра Мино. Над бровью появилась крошечная капля пота — такие же были и на шее, и в ложбинке коленей Жюдит, в сгибах локтей, ключичных ямках и на спинах, где рубашки липли к взмокшим телам. Её голос, всё так же звучавший как будто из-под воды, говорил ему что-то, но разобрать слова было трудно; было ясно лишь то, что она если не в полном восторге, то определённо в удовольствии от ощущений.       Викмар готов поклясться, что в моменты её физиологического оргазма происходит и его эмоциональный.       — Боже... — наконец выдохнула Мино через пару мгновений, когда её голова более-менее прояснилась.       Подняв и оттянув подол юбки в сторону, она освободила его голову: рябые щёки были красными от румянца, а на бородке блеснули следы влаги. Вечерняя прохлада ласкала распалённую кожу, остужая её; не лишним было бы умыться после такого, но пока Жюдит была на нём, он и не думал сдвинуться с места.       Она же тем временем сместилась назад, ближе к его бёдрам. Тихо щёлкнула резинка белья, и Жюдит принялась застёгивать блузку.       — Это было... что-то.       — Говоришь так, будто впервые занимаемся этим, — чуть хрипло ответил Жан, стирая тыльной стороной запястья слюну с губ и бородки.       — Ну, нет, но этот раз был особенный. Например, мне ещё никогда так долго солнце в глаза не светило.       Увидев, как лицо Викмара исказилось в гримасе волнения и неловкости, она тихо рассмеялась. Зато ему было совсем не смешно: стыд окатил его приливом липкого жара, от которого уши, и без того уже красные, по ощущениям стали пунцовыми.       — Прости, прости! — тут же спохватился он, приподнимаясь на локтях. — Ты бы хоть сказала.       — Да ладно, я зажмурилась. Даже приятно было.       Застегнув пуговицы у воротника блузки, она оправила ту вместе с юбкой и опустила взгляд. Под лёгкими брюками проглядывали очертания эрекции, ещё не особо сильной, но всё же ощутимой для самого Викмара.       — За мной должок, — Мино провела рукой по его боку, остановившись на бедре. Плутовка. Знает, как порой его будоражат даже самые лёгкие касания, и всё равно не стесняется, используя свою безнаказанность.       — Да чёрт с ним. В душе подрочу.       — Ещё чего. Придумаю тебе что-нибудь.       — Сегодня? — Жан на миг опешил от её уверенности, чем снова заставил её хихикнуть.       — Кто знает, — игриво ответила Жюдит, однако затем добавила уже серьёзнее. — Но нет, наверное. Не хочу никого смущать.       Небо у западного горизонта ещё желтело, впитывая в себя последний блеск уходящего солнца; с востока его уже окрашивала кобальтовая синь, и косматые силуэты тополей и лип чернели на её фоне. В зарослях травы возле кустарника начали стрекотать первые сверчки. Фигурка Жюдит больше не возвышалась над ним: она плюхнулась рядом и устало вытягивала затёкшие ноги, так что Жан мог рассмотреть её вблизи.       В голубоватом полумраке наступающих сумерек её румянец лишь слегка побледнел, но всё ещё был заметен. К мокрому лбу прилипло несколько тонких прядок, которые он убрал, заставив её улыбнуться вновь, — на этот раз устало и очень мягко, как если бы она засыпала. Может, будь чуть потеплее, она и правда бы задремала; после секса её всегда пробирало на сон, однако холод становился всё ощутимее, и только это, похоже, бодрило Жюдит.       — Уже замёрзла? — спросил Викмар, когда та спустя время прижалась ближе. На предплечьях он заметил лёгкие мурашки.       — Немного, — Мино поёжилась. — Не критично.       Бросив взгляд на её наручные часы, Жан тихо хмыкнул.       — Пойдём тогда. Всё равно уже полдевятого, дети опять потеряют.       — А тут ведь так хорошо, — с досадой протянула Жюдит, но всё же нехотя поднялась следом и, отряхнув юбку, принялась собирать вещи.       — До первых комаров, — усмехнулся Викмар, складывая плед.       Как бы ни было, они всё равно ещё вернутся сюда — не завтра, но, может, на следующей неделе, если снова решат отдохнуть за городом. Впечатлений на грядущую неделю им уже хватило; ему хочется верить, что это был первый, но далеко не последний раз.