Детективное агентство "Штольман и Селезнев". История первая. Становление

Перед Лидочкиной дверью Штольман помедлил, чувствуя странную робость. Он не видел дочь четыре года, и хотя они регулярно переписывались, всё было совсем не так, как раньше. Между одиннадцатилетней девочкой, которая вилась около него хвостиком, желая участвовать в каждом приключении, и независимой, стремительной, коротко стриженной пятнадцатилетней барышней с острым взглядом была пропасть. Первую Яков любил, прекрасно знал и умел находить с ней общий язык, вторую — всё так же любил, но немного побаивался. Она была ему незнакома. Решительно отбросив все сомнения и злясь на себя за незнакомую робость, Штольман постучал. Спустя секунду дверь распахнулась, и на пороге появилась Лидочка, которая, увидев отца, удивилась — видимо, ждала она не его. — Да, папа? — спросила девушка, тоже чувствуя неловкость. Она всегда обожала отца, так было и сейчас, даже едва ли не больше, чем обычно, но четыре года стояли между ними, не давая ей свободно говорить или, скажем, кинуться к нему на шею, чего она очень хотела. Она подсознательно всё ещё была несколько обижена на него за то, что её отослали в Швейцарию с началом войны, хотя понимала и принимала причины этого. Её отрезали от основной части семьи, признав неспособной позаботиться о себе в полной мере. Штольман хотел начать совсем с другого, потому что портсигар с янтарной крошкой своей шершавой крышкой протер дырку в его терпении, но вдруг увидел, что Лидочка, несмотря на парадное платье и общий довольно боевой настрой, была грустна. — Ты чем-то расстроена? — спросил он, думая, что же могло случиться с его младшей дочерью в день свадьбы её любимой сестры. Лидочка удивленно взглянула на отца, забыв о том, что так было всегда — когда она была не в духе, или болела, или просто была не в настроении, он замечал это одним из первых и приходил ей на помощь. Во взгляде Якова она вдруг увидела то же самое, что всю её жизнь было там для неё, и на сердце стало немного легче. — Нет, всё хорошо, — сказала она, тем не менее, но взяла отца за руку и потянула в комнату, радуясь, как в детстве, теплу его ладони. — Я просто волнуюсь, вот и всё. — Ты, и волнуешься? — легко улыбнувшись, сказал Штольман. Девушка пожала плечами, отпустила отцовскую руку и села в кресло, стоящее у окна. — Лидочка, позволь спросить, — проговорил Яков, который никак не мог подобрать нужный ритм беседы, — что ты собираешься делать дальше? Я имею в виду будущее в целом. Лида вновь была удивлена. Она не ждала этого вопроса. — Пойду на медицинские курсы вольным слушателем, — решительно ответила она. — Для официального зачисления я слишком мала летами, так говорят корифеи от современной медицины, но запретить мне просто приходить они не могут. Ты можешь себе представить, папа, что и без того малочисленных студенток на юридическом факультете Сорбонны периодически освистывают студенты-мужчины? Только лишь за то, что они решились сунуться в традиционно мужскую профессию! И это мы уже шагнули далеко в двадцатый век! Что же было в те времена, когда мама получала диплом? — А ты не можешь пройти мимо подобной несправедливости! — понимающе проговорил Яков, решив не уточнять, чего стоило женщинам в его время получить необходимые для дальнейшей работы документы. Он узнавал в горячо защищающей права людей девушке свою Лидочку и гордился тем, что она выбрала свою стезю и готова идти к этой цели. Ему было немного грустно, что он помог ей в этом лишь опосредованно, посредством писем, но это была мимолетное огорчение. — Нет конечно! — фыркнула Лида, сверкая глазами. — Я буду лучше всех на курсе, возьму самое сложное исследование и стану таким выдающимся врачом, что никто и рта не посмеет открыть, чтобы указать мне на мой пол. Я не суфражистка и не собираюсь ходить с плакатами, но буду поддерживать свою точку зрения делом. Кричать о том, что меня ущемляют, я не собираюсь! Я просто не дам себя ущемлять! Штольман улыбнулся еще шире. А в этом Лида была похожа на мать. — Это отличное решение, — сказал Яков искренне. Лидия взглянула на отца и улыбнулась в ответ. Ей было важно его одобрение. — Жаль только, что Эмиль застрял в своём противном Кале, — буркнула она вдруг, сама не зная, зачем это говорит. — И пробудет там еще два месяца. У него, видите ли, талант к механике. И на свадьбу Сони не попал! Девушка независимо посмотрела в сторону, а Штольман поднял бровь. Вот, значит, в чём, а точнее — в ком, крылась причина расстройства его дочери.