Без названия

      Поезд ушел, с нервным лязганьем пересчитав стыки на рельсах, а запах его еще долго висел в сыром воздухе: пахло кисло ржавым железом, горько черным дымом и мазутом и ещё чем-то специфическим железнодорожным, от чего щекотало в носу.       Вместо станции и перрона здесь была щебеночная насыпь, круто уходящая под горку, и все, кто спрыгнул из вагонов, спускались по ней к дороге. Дети и люди помоложе сбегали довольно резво, шурша по гравию подошвами, следом за собой подтягивая тюки и чемоданы, а старики неуклюже карабкались вниз, приседая на задницы и стараясь ухватиться хоть за что-нибудь — за торчащую желтыми пучками траву или голые ветки чахлых кустов, пробившихся сквозь щебеночный холм. Несколько весёлых солдат в мятой лягушачьего цвета форме взялись им помогать — подхватывали под мышки и тащили вниз, шутливо что-то приговаривая, а старики охали и причитали, упираясь в неверную, оползающую твердь ногами, словно коты, которых пытаются усадить для мытья в таз с водой.       Внизу у дороги пассажиры суетились, проверяли свой багаж и детей. Вчерашние горожане вертели головами, озираясь, сверялись недоверчиво с мятыми бумажками, вынутыми из карманов или портфелей. Да, место прибытия совсем не походило на привычную железнодорожную станцию: здесь не было ни вокзала, ни будки смотрителя, ни указателей с хоть какой-то информацией. «Пункт прибытия — без названия» — так значилось в их путевых листках.       По обе стороны железной дороги под бледным небом серел нездорового вида лес с тощими и редкими деревцами, поломанными то ли ураганом, то ли пробежавшим табуном каких-то зверей. С другой стороны насыпи поезда́, должно быть, не останавливались, никто с них не сходил и не садился — там этот мыршавый, ломаный лес подходил прямо к путям, а с этой стороны вдоль рельсов шла дорога. По ней, видимо, и полагалось двигаться дальше, по крайней мере, толпа пассажиров дружно потянулась вдоль путей вслед ушедшему поезду.       Люди шли не очень стройной колонной по двое, медленно, но организованно, совсем не похоже на гражданских. Вскоре, правда, отыскалась причина такого странного поведения — за армейским фургоном, скрытый от глаз с насыпи, стоял капрал и, прижимая рупор ко рту так плотно, словно его лицо туда засосало, выкрикивал команды и махал рукой, направляя толпу.       Грунтовка, как и все сделанные наспех военные дороги, выглядела жалко. Жёлтая лента из песчаника вся была расчерчена колеями, а ровные участки усеяны одинаковыми ровными дырами, словно грунт из них был вынут круглой ложкой для мороженого. Шеренга эвакуированных растянулась змеёй, самые шустрые сбавляли шаг, самые медленные торопились — люди подстраивались друг под друга. Дети, почуяв, наконец, свободу после долгой и нудной поездки в поезде, начали было баловаться, но их быстро приструнили, и они теперь так же уныло плелись вместе со взрослыми, сгибаясь под тяжестью заплечных сумок.       Серое небо над лесом и дорогой то и дело рвалось, как старая простыня, и в прорези заглядывало тусклое желтое солнце, но лишь для того, чтобы тут же скрыться.       Пасмурная погода и усталость сделали свое дело: люди шли молча. Охи, кряхтение и недовольные возгласы смолкли, едва толпа двинулась по дрянной дороге. Чавканье грязи под ногами, шорох одежды и недовольное воронье карканье вплелись в тишину тоскливого пейзажа органично, и тем пронзительней показался раздавшийся крик:       — Победа! Победа! Победа! — заорал капрал, а рупор так исказил его крики, что люди не сразу сообразили, что это призыв к единению. Ответные возгласы раздались сначала вяло, потом громче, но звучали они слабо, устало.       — Победа! Победа! — парень надрывался так, что лицо покраснело.       — Победа… Победа… — заныла толпа.       Кто-то кричал задорно, оборачиваясь на соседей и подбадривая, кто-то зло, а в целом шеренга растерянных и уставших людей отзывалась равнодушно.       — Победа! Победа! — капрал явно получил должность глашатого недавно, и энтузиазм его бил ключом. — Приказ главнокомандующего! Всем радоваться! Победа!       — Да заткнись ты! — Рявкнул последний пассажир, плетущийся в хвосте шеренги.       — Что?! Да ты! Ты… — От негодования капрал выронил рупор, лицо у него оказалось совсем молодым, как у ребенка. Брови нахмурились, рот скривился, но гримаса вышла не гневная, а обиженная. — Да как ты смеешь! Приказ главнокомандующего! Гос… Господин майор?       Разъяренный капрал разглядел, наконец, и шинель, и погоны на плечах и схлопнулся на полуслове.       «Пятиминутка ликования» тут же заглохла, стоило крикуну замолчать, а над усталой толпой пронесся вздох облегчения. Те немногочисленные, кто орал слово «победа» искренне, тоже сдулись и сердито глядели под ноги, обходя колдобины и ямы. Толпа угрюмо потащилась дальше.       С низкого набрякшего неба стал сыпать мелкий дождь. Водяная серая пыль размывала и без того тусклый пейзаж, все вокруг бледнело, покрываясь муаром, как картина под запотевшим стеклом.       Усталый майор, замыкавший толпу эвакуированных, вытер лицо рукавом. Он с трудом передвигал ноги, засыпая на ходу. Глаза его слипались. Шинель впитывала дождь как губка, и с каждым шагом становилась все тяжелей и тяжелей. Массивные армейские ботинки тянули как кандалы, шлепая по размякшей грязи с сочным чавканьем. Чемодан — или правильней сказать чемоданчик, — который он нес в левой руке, бил его по бедру и вертелся на тощей, готовой вот-вот отвалиться ручке. Майора шатало. Надутый капрал-глашатай, шедший чуть поодаль, теперь смотрел на него с обидой и злостью.       — Ой, украли… Украли! — по толпе людей где-то впереди прошло движение, серая масса голов зашевелилась, кто-то кричал, но уже неразборчиво.       — Что там ещё? — злобно процедил сквозь зубы капрал. — Вечно проблемы с этими городскими.       Толпа уставших людей на крик и возню не отреагировала никак. Словно камень, брошенный в болото, от которого не расходятся круги, событие заглохло так же стремительно, как и началось: шеренга и дальше тащилась по грязным ухабам, волнение потухло, кто-то воскликнул: «Да как же?», но ответом ему была молчаливое равнодушие людей, не готовых вникать в чужие проблемы.       Опять чавкала под ногами грязь, опять мочилось сверху серое небо. Чемоданчик так же бил майора по ногам, отчего тот спотыкался и едва не падал.       Наконец, лес впереди стал редеть, что-то просветлело сквозь деревья — ни то поля, ни то огороды — и показалась в конце дороги деревня, слава богу, большая, домов в пятьдесят. От радости, что у этого угрюмого и тяжелого пути есть конец, все приободрились, зашагали веселее, и майор, уже совсем еле волочивший ноги, тоже воспрял. Мысли о скором отдыхе придали ему сил, он расстегнул пуговицу на шинели, руку сунул за пазуху — туда, где сердце — и сосредоточился на дороге, чтобы последние метры не поставили ему подножку.       Он даже не сразу заметил, что идет теперь в конце шеренги не один — рядом, ловко перепрыгивая через колдобины, бодро шагал мальчишка точно из местных. Одежда на нем была драная и явно с чужого плеча да и выражение лица было не усталым и недовольным, как у эвакуированных, а немного хитрым и каким-то деловым.       Роста в нем было метра полтора и последние десять сантиметров, а может и больше, ему добавлял нелепый колпак — грязный и засаленный до того, что с трудом было видно на нем какие-то узоры. За отворотом поношенной куртки он определенно что-то прятал, под ноги почти не глядел, словно знал дорогу как свои пять пальцев.       — Что глядишь, дядя, шапка моя понравилась? — сплюнул он сквозь зубы, обращаясь как будто не к майору, а куда-то мимо.       Тот покосился на мальчишку, хотел уже было что-то ответить, но голос подал капрал:       — Вам, господин майор, сюда, в первый дом, — показал он на приземистую постройку с латаной крышей, — на счёт офицеров давно уже условлено кого куда.       Свернуть с гадкой, мокрой дороги на узкую тропинку было счастьем: та шла в горку, ноги по ней не скользили, а в конце уложенной кирпичом дорожки стоял дом — темный, мрачный, с крошечными окошками и такой низкой крышей, что она напоминала шляпу, надвинутую на глаза. Впрочем, как бы хмуро дом не выглядел, а это был дом — там наверняка было сухо и наверняка можно было хоть на минуту присесть — о большем странный майор уже и не мечтал.       Того, что следом за ним, по горбатой тропинке шмыгнул и мальчишка, он и не заметил.