Без названия

      — Добро пожаловать, добро пожаловать!       Кровать жутко завыла, как толпа грешников в аду, и прогнулась корытом — впрочем, выбирать не приходилось, он готов был сесть и на пол, до того стучало сердце. Опираться спиной на бревенчатую стену было неудобно, но и на это было наплевать, главное, что не случилось конфуза, и он не рухнул посреди комнаты на глазах у хозяина. Плохо было только то, что стены, тостые на вид, совсем не скрывали шума с улицы: оттуда слышались крики военных и их споры с городскими, видимо недовольными тем, куда их поселили. Это значило, что остаться совсем одному, хотя бы на минуту (больше-то и не надо) не удастся, даже после того, как уйдет хозяин.       Тот, впрочем, совсем не торопился, стоял, неумело и слащаво рассыпался в любезностях:       — Вам, господин, будет здесь удобно! Вам будет здесь хорошо! Уж я позабочусь. — Старик кланялся и заискивающе глядел маленькими злыми глазками, мутными не то от катаракты, не то от хитрости. — Еще никто не жаловался. Многие господа офицеры останавливались у меня, и все были довольны!       Должно быть, он хотел вперед мзду за постой или какую-нибудь взятку — банку тушенки или пачку сигарет, а может быть, его интересовал лекарский чемоданчик, точнее — его содержимое, но играть в шарады майор был не в силах. Откровенно говоря, он даже не мог сейчас ему ответить, только едва махнул рукой.       Тот заметил нетерпеливый жест, поколебался немного, видимо, раздумывая пришло ли время оставить гостя одного или стоит еще постоять у него над душой, но всё же ушел, недовольно шаркая.       Майор закрыл глаза. Наконец, он остался один. После трусливого побега, бессонных ночей лицом к лицу со своей совестью и изматывающего пути — прочь, подальше от места преступления — он оказался здесь, в маленькой комнатке, за закрытой дверью, где никто не помешает сделать то, что давно решено.       В груди давило и жгло, голова кружилась и он вот-вот потерял бы сознание, но это было очень не ко времени, эта слабость сейчас ужасно мешала. Он сосредоточился, постарался усилием воли прогнать болезнь — это было невозможно, ненаучно, но совершенно необходимо.       Сердце билось уже ровней. Силы возвращались. Он открыл глаза. Комната была подходящей, впрочем — какая разница где, лишь бы не мешали.       У него уже давно появилась привычка говорить с самим собой в те минуты, когда напряжение было сильным, вот и сейчас он еле-еле пробормотал:       — Давай вставай. Пора заканчивать с этим. Другого шанса не будет.       И он правда поднялся, хотя в другой раз болезнь приковала бы его к постели на неделю, дошел до окна, вцепился в крошечный столик, на котором оставил вещи, переждал волну накатившей слабости, от которой потемнело в глазах, и стал рыться в чемоданчике, перебирая пузырьки с лекарствами.       — Solutio adrenalini, solutio dioxidini, solutio euphyllini, солютио, солютио… — читал он, — где ты, мать твою, солютио морфини…       Наконец, нужный пузырек нашелся, тот самый, единственный, который предлагал билет в один конец. Собрать шприц одной рукой (второй нужно было держаться, чтобы не упасть) оказалось непросто: игла выпала из железной коробки прямо на пол. Он выругался, потом усмехнулся: «Какая теперь разница».       Всё было готово: шприц наполнился на всю длину. Шинель он снял и бросил на пол, рукав закатал, предплечье затянул ремнем, сел поудобней, чтобы ловчее попасть в вену, и застыл. Игла дрожала у сгиба локтя, кожа под её жалом «тикала». Медленное движение вниз, потом надавить на поршень шприца, и всё будет кончено.       — Ну, что ты медлишь? Вот она, та минута. Тебе всегда было любопытно, как это будет? Вот так. В чужом доме, сам, своей рукой… — сказал он себе. — Удобно ли в чужом доме? Неудобно, но выбирать не приходится. Слишком сладкая смерть? Да, пожалуй. Но почему, собственно, и нет? Почему я обязательно должен страдать? Я не сделал ничего плохого, моя совесть чиста.       Чертовы дырявые стены пропускали слишком много суеты с улицы — там опять кто-то кричал, ругался, недовольно ворчал. Никак было не настроиться. Минуту побыть наедине с самим собой, в последний раз, и то не давали.       — Ну же, не тяни. Давай! — прорычал он сквозь зубы. — Конечно, жалко вот так и сейчас, но если выбора нет, если всё уже решено…       За стенкой, совсем рядом что-то с шумом упало, кто-то топал там и кричал, но не спесиво, недовольно, а жалобно, так что майор волей-неволей стал прислушиваться. Спорили два голоса: мужской, низкий, каркающий — это хозяин — и женский. Или нет — детский. Знакомый.       — Что вы, черти, нарочно, что ли… — выругался майор.       Стало тише, зато послышалась та невнятная возня, от которой бегут по спине мурашки. В звуках стало угадываться что-то плохое: как в тот миг, когда соседский семейный скандал вдруг обрывается на самой высокой ноте, и в наступившей тишине слышится беда.       Шприц он отложил нехотя, с трудом поднялся. Дверь, покрашенная будто грязью коричневой масляной краской, заедала в проеме, и чтобы её открыть ушло ужас сколько сил. В соседней комнате, забитой каким-то барахлом, и нашелся хозяин с тем самым мальчишкой, который полчаса назад шагал с ним вместе по дороге в деревню.       В захламленных потемках майор даже не сразу их обоих разглядел — до того неожиданной оказалась сцена: мальчик лежал на груде каких-то тряпок, видимо служивших ему постелью, одежда на нем была задрана, так что обнажилось тощее тело с ужасно узкой спиной и торчащими ребрами, а старик-хозяин порол его кожаной плетью — та била с глухим, сухим звуком, с которым врезается в дерево пуля, и оставляла на коже невозможные красные следы.       — Что же ты делаешь, сволочь! — просипел майор. Чтобы не упасть, он ухватился рукой за какую-то стопку барахла, которая тут же с грохотом рухнула. — Мерзавец, что же ты…       — Простите, простите, господин! — засуетился хозяин, — я думал, вам не помешает! Простите! Это все несносный мальчишка…       Руку с плетью старик прижимал к себе, и майору никак не удавалось её отнять, так что он вцепился в рубаху на его груди и повалил того на пол:       — Ублюдок, чёртов ты ублюдок!       Хозяин тут же скрючился на полу и как червяк пополз к выходу, не переставая извиняться.       В груди опять застучало, в глазах потемнело, ноги подкосились, и майор точно упал бы, если бы его не подхватил мальчишка. Как они дошли обратно до комнаты с продавленной кроватью — точнее, как мальчик довел его, наверное, волоча на себе взрослого мужика — он совсем не помнил. Очнулся уже сидя на том же месте, где собирался покончить с собой.       Всё плыло: чертова эта комната с черными, будто закопченными стенами, грязный пол, шинель брошенная, саквояж на столе у окна, само окно мутное — или это день там мутный, потолок, затянутый не то серой лохматой пылью, не то паутиной, кровать со спинкой из ржавых прутьев, как решетка в тюрьме, и он сам — распластанный поперек этой убогой кровати, застывший, как муха в холодце.       — Вы что ранены?       «Как же всё неудачно, как неудачно, господи». Майор вздохнул осторожно, прислушиваясь: сожмет сердце или нет — дышать можно было, но руки-ноги задеревенели.       — Вы ранены? — мальчик сидел прямо перед ним на стуле и рассматривал глазами полными любопытства и тревоги.       — Нет. Я не ранен. — Язык ворочался еле-еле, но надо было начинать шевелиться. Надо было начинать, чтобы потом заканчивать. — Я просто очень болен. Сердце.       — Как же вы на войне с врагами бились? Я думал, больных туда не берут. — Мальчик поерзал на стуле. Теперь его можно было рассмотреть получше: без шапки его черные глянцевые волосы рассыпались во все стороны, глаза тоже были черные, чуть раскосые, и брови тоже черные. Наверное, он был с Севера — светлолицый брюнет, совсем не похож на местных.       — Я не бился, — ответил майор. — Но туда всяких берут.       Мальчик пожал плечами, спрыгнул со стула, болезненно поморщился, поднял его шинель и положил с ним рядом на кровать, ловко при этом прощупав карманы.       — А где ваш пистолет? Должен быть пистолет — погоны-то офицерские.       — У меня нет.       — Как это? Потеряли, что ли?       — Нет. Никогда и не было. — Майор чуть приподнялся, скрипнув ржавым матрасом, сел повыше, так было легче дышать. — Видишь красную каплю на шевроне? Медицинские войска. Я врач.       — Доктор… — мальчик был разочарован. — Что же вы себя не вылечили?       — Medice, cura te ipsum! — слабо усмехнулся майор. — Сначала не было так плохо, а теперь уже всё равно.       — Как это «всё равно»? — мальчишка вернулся на свой стул и продолжил допрос. — Всё равно, потому что мы победили?       — Мы не победили. Мы проиграли. Все проиграли…       — Так ведь победа! — в больших, как спелые вишни, детских глазах читалось недоверие.       Майор махнул рукой:       — Все равно, потому что меня все равно расстреляют.       — За что? — не унимался мальчик.       — Я убил человека.       — Врага?       — Да, врага! — ответил майор убежденно. — Самого настоящего врага.       — Тогда вас должны наградить!       — Нет, дружок. Мне очень повезет, если я не доживу до ареста. Я нарушил свою клятву, нарушил этику. И закон тоже нарушил. Я убил генерала. Нашего генерала. Он был очень… Он был мерзавцем. Самым настоящим палачом и выродком, и никто ничего не мог с ним сделать, а я смог. Но скоро об этом узнают и совсем скоро сообщат даже сюда и тогда меня по законам военного времени… Только сперва выяснят с помощью каленого железа не было ли у меня помощников, и вот это хуже всего, потому что помощники были. А значит, надо мне замолчать так, чтобы уже не заговорить. Бежать некуда, некуда деваться...       Мальчик глядел на него с сомнением. По глазам было видно, что он мало что понял в этом сбивчивом рассказе, но сейчас решал куда более важный вопрос: не верить или не верить, а доверять или не доверять.       Мутный день за окном превращался в такой же мутный вечер, и в темной комнате становилось еще темнее.       Два глаза буравили его насквозь, и какими мерили мерками было непонятно.       — Как тебя зовут? — спросил майор.       — Лу́ка.       — Ты тут живешь?       — Угу.       — А этот… хозяин он тебе кто? Отец? Дед?       — Он мне никто! — отрезал Лука, слез опять со стула и подошел к столику, — а это, — он указал на шприц, — ваше лекарство?       — Лекарство.       — Так что же вы не примете? — он взял шприц своей детской рукой с грязными пальцами и протянул майору.       — Потом, — ответил тот, поморщившись. — Лучше поищи там, в чемодане, пожалуйста, другое: таблетки, в круглой как патрон банке, написано «Нитроглицерин».       — Как же я поищу, я же не понимаю, — усмехнулся Лука.       — Там по-нашему написано.       — Так я и по-вашему не понимаю! Вот, нате лучше сами. — И он взял со стола чемоданчик, нахмурился от его тяжести и поставил майору под руку.       Нитроглицерин нашелся сразу же, сам прыгнул в ладонь, как будто в противовес пузырьку морфина, который тогда никак не хотел отыскаться. Таблетка нырнула под язык, и тут же стало легче в груди. Легче и как-то равнодушней. До того болезнь не давала ему сил, а теперь они и сами кончились.       Беспомощность наполняла майора пустотой. Даже страх ареста стал скукоживаться. Только это было не бесстрашие, а безрассудство: с минуты на минуту могла открыться дверь и тот же самый капрал потащил бы его со связанными руками по грязи, чтобы заодно припомнить и «да заткнись ты». Нет для подчиненного слаще дня, чем день, когда он встанет над своим бывшим начальником. Рабы любят плеть, когда она бьет не их, а других.       Обо всем этом майор помнил, но сейчас время, казалось, остановилось. Чтобы пришел приказ о его аресте, чтобы открылась дверь, время должно было идти, а оно стояло. Лука сидел напротив него на своем стуле и смотрел своими черными глазами, мутное окно так же мутно светилось, тревожная тишина за стенкой так же молчала.       Может быть, это была болезнь, а может быть, он задремал — вот ему и померещилось такое, что время остановилось. Оно, конечно, шло, и дернулось в тот миг, когда Лука спросил:       — Хотите лампу принесу? А то темнеет.       Майор покачал головой:       — Не надо. Я вижу в сумерках. Что там у тебя? Покажи-ка.       Болезнь немного отпустила. То ли помог нитроглицерин, то ли короткий отдых. Он пересел на край кровати и хотел поймать мальчишку за плечо, но тот проворно вырвался:       — Чего еще показать? Не надо!       — Не бойся, — позвал майор, — я просто взгляну.       Лука нехотя подошел, повернулся спиной и поднял рубаху: спина от лопаток до резинки штанов была расчерчена следами порки — местами они вздулись и покраснели, но, слава богу, были немногочисленными.       — Ерунда, — буркнул он, опуская свое тряпье. — Сам виноват, сунулся ему под горячую руку. Он-то думал, вы ему денег дадите, он ужасно до денег жадный.       Где-то за границей того самого мыршавого леса, окружавшего деревню, как будто надулся огромный пузырь и лопнул — земля сказала: «Умф» и дернулась так, что посыпалась из щелей пыль. Еще один пузырь лопнул поближе — от этого уже звякнули в окнах стекла. И пошло: дом вздрагивал, ударные волны накатывали лениво, как море на берег в безветренную погоду.       Артподготовка шла вяло, но близко. «Победа», очевидно, подбиралась уже и сюда. Через пару-тройку дней сегодняшние недовольные городские снова сядут на поезд, чтобы в обитых ржавой жестью вагонах ехать подальше от линии фронта, только на этот раз к ним примкнут и местные со своими тюками и коробками.       В маленькой комнате стало совсем темно, и даже своими зоркими глазами майор почти ничего не видел — хоть в комнате почти ничего и не было. Скрипнул пол — это Лука прошел к двери, постоял там немного, но вернулся и тихонько спросил:       — А можно я здесь с вами посижу? Я там один не люблю, когда грохает.       Это было бы некстати, и стоило ответить однозначно «нет», если бы идея с морфином была актуальна, и она должна была быть актуальна — шприц все еще лежал там, на столе, как взведенный пистолет с единственной пулей, но тихая просьба ребенка, которому было страшно одному в темноте под звуки канонады вдруг опять заставила отложить решение.       Майор неуклюже подвинулся, приглашая сесть рядом, и когда матрас пискнул под невесомым Лукой, не задумываясь обнял его за худые плечи.