Нисхождение

Могучий валинорский конь легко уносил двоих седоков прочь от места стычки, которая закончилась для них так бесславно. Подхватив поверженного, едва не задушенного брата на седло, Келегорм усадил его позади себя, и теперь Куруфин ехал, обняв его за пояс обеими руками. Вот только ему казалось, что обнимает он мраморную колонну. Ему было бы легче, если бы Келегорм слал проклятья счастливому сопернику, досадовал на вероломного Хуана или осуждал Лютиэн в своей привычной заносчивой манере: «она ещё пожалеет, что променяла Феанариона на неотёсанного дикаря!». Но, прокляв собаку и ни в чём не повинного коня, брат не говорил более ни слова. И это было очень, очень нехорошее молчание. Тогда Куруфин осторожно попытался коснуться его разума — и ужаснулся: под внешней непроницаемой оболочкой плескалось что-то ядовитое, жгучее, заставляющее всё существо Келегорма корчиться и съёживаться, подобно брошенной в огонь змеиной коже. Его брат был безнадёжно и глубоко отравлен. …Третьего сына Феанора многие считали самовлюблённым холодным гордецом. Он обожал привлекать к себе внимание — и охотничьим азартом, и заразительным смехом, и самой своей блистающей красотой — но надменно отвергал любого, кто тщился подступиться к нему ближе. И лишь тот, кто был близок ему от начала, знал, что эта надменность — просто панцирь, оберегающий уязвимое место. До сей поры он исправно служил своему обладателю. Но сердечная рана, нанесённая Келегорму принцессой Дориата, проняла его до самого средоточия души, сокрушив его гордыню, которая отныне больше не была ему защитой. И теперь Куруфин видел, как сквозь треснувшую броню начинает просачиваться то, что так долго таилось под спудом. Когда искуснейший из семерых, пошедший по стопам своего великого отца, обнаруживал трещины в драгоценных камнях, то никогда не пытался их скрыть, заделать, заполнить. А просто брал молоток и одним выверенным ударом разбивал камень. Чтобы получить меньшее, зато лишённое изъянов. И сейчас Куруфин понял, что должен поступить точно так же. — Полно отчаиваться, братец! — с наигранной бодростью воскликнул он. — Считай, что глупая девчонка просто не разглядела своего счастья. Келегорм вздрогнул, но ничего не ответил. Похоже, здесь одного удара было недостаточно, и Куруфин повторил попытку: — Турко, будь уверен: принцесса пожалеет о своём выборе. Её ненаглядный смертный очень скоро одряхлеет и превратится в развалину. У него выпадут зубы и сморщится кожа, он станет сгорбленным и немощным. А ты останешься таким же полным сил, свежим и прекрасным! Осторожно заглянув через плечо брата, Куруфин понял, что его усилия увенчались успехом: трещина расползается. Скупые, злые и мучительные слёзы покатились по щекам Келегорма, нежным и бархатистым, как изнанка листьев мать-и-мачехи. — Что проку быть прекрасным, если тебя отвергают? Кому нужна эта проклятая красота? Мне… мне хочется сейчас изуродовать себя, Курво! — последние слова он выкрикнул высоким тонким голосом и исступлённо вонзил ногти в щёку. Куруфин понял, что теперь действовать надо быстро. Без долгих размышлений он обхватил брата подмышками и резким рывком сбросил их обоих с седла. Конь тут же остановился, взрыв копытами землю, и обеспокоенно заржал. После падения Куруфин тут же пружинисто вскочил на ноги, Келегорм же подниматься не спешил. Он чувствовал себя совершенно разбитым — но разбил его не удар оземь. — Всё в порядке, Таури, — тихо проговорил он, оглаживая морду скакуна, заботливо льнувшего к хозяину. На бледном лице Охотника сочились кровью четыре глубокие отметины от ногтей. И в ответ на неожиданную выходку Куруфина он не выказал даже тени возмущения или гнева, а лишь растерянно таращился на брата снизу вверх: — Курво… ты что? — Покатались и хватит, — жёстко сказал Куруфин. — Вставай. Келегорм повиновался, неуклюже поднявшись на ноги. Он не ушибся при падении — брат почувствовал бы его боль — но всё равно двигался медленно и неловко. Куда только девалась гордая молодцеватая осанка Охотника — плечи его поникли, спина сгорбилась; казалось, он хотел сжаться, умалиться до размеров пылинки и исчезнуть совсем. По мере того, как они ехали, Бретильский лес постепенно редел — это были его северные рубежи, за которыми начиналась долина Нан-Дунгорфеб. Там, где они так неожиданно спешились, сень деревьев немного расступалась и было почти так же светло, как на равнине. Ариэн удалялась на закат, и косые лучи пробивались сквозь листву, прочерчивая в воздухе идеальные прямые линии. Куруфин созерцал их, усевшись на стволе поваленного дерева. Келегорм остался стоять — просто застыл с отрешённым лицом, обхватив себя за плечи. — Когда ты вспомнишь, что происходишь из рода квэнди, можешь что-нибудь сказать, — тон Куруфина звучал странно безучастно и не по-доброму насмешливо. Но Келегорма это не задело — его мука и без того была слишком сильна. Ему и вправду хотелось исчезнуть. Убежать и спрятаться… от себя самого? Никогда прежде он не испытывал подобного. Считается, что души эльфов от начала цельны и им неведом раскол, но почему тогда он сейчас был сам себе хуже врага? Наконец, не выдержав этой боли, он выговорил: — Курво… как же мне сейчас мерзко… Но в ответ на эту горькую жалобу Куруфин не проявил ни малейшего сострадания. Он уставился на брата непроницаемым взглядом и спросил с холодным любопытством: — Отчего же? — Не знаю, брат. Мне просто невыносимо… невыносимо быть. Быть тем, кто я есть. — Ну так это понятно, — невозмутимо пожал плечами Куруфин. — Мало радости быть… безнадёжным неудачником. Но даже эти жестокие слова вызвали у Келегорма лишь слабое изумление. Его терзало и жгло таким яростным огнём, что одна порция подлитого масла почти не добавляла жара. Как и ещё одна: — Мне жаль это говорить — всё-таки ты мой любимый брат, — но это правда. Ты не сумел завоевать сердце принцессы и даже просто устеречь её, когда она была в твоей власти. Ты не смог одолеть смертного, хоть я и помогал тебе всеми силами. Немудрено, что дева выбрала его — зачем ей поклонник, который беспомощнее младенца и которого не слушается даже собственный пёс? В иное время Келегорм даже не дослушал бы речей брата, а сразу бы стал запальчиво бросать в ответ обидные слова. А может быть, и что-то потяжелее. Сейчас же он оставался немым и подавленным, будто скованный заклятьем. — Но не печалься так, братец! — голос Куруфина резко повеселел, — кое на что ты всё-таки годишься. — О чём ты? — каждое слово давалось Келегорму с великим трудом, — «чем ты можешь меня утешить после такого сокрушительного поражения?» — О наших маленьких удовольствиях, конечно же, — подмигнул ему брат. Келегорм совсем смешался. — Я не… — А я — да. Ничто так не горячит кровь, как хорошая потасовка. Не забывай: я сражался за тебя! и вполне заслужил немного ласки. Так что давай-ка, принимайся за дело, — и он, распустив завязки на штанах, бесстыдно обнажил своё мужское естество, ещё не набравшее силу, но уже начавшее подрагивать от прилива крови. Прежде Куруфин никогда не позволял себе такой развязности. Он мог быть грубоватым, даже ехидным и насмешливым, но не доходил до настоящих унижений. И несмотря на всю язвительность брата, Келегорм чувствовал, что в иные моменты тот смотрит на него почти с преклонением. Не только потому, что Турко старше. И даже не из-за его блистательной красоты, а по какой-то более важной причине. Как если бы в нём таилось сокровище, сравнимое с Сильмариллами, но неведомое ему самому. Однако сейчас брат нимало не церемонился с ним, держась высокомерно и заносчиво, будто утверждая свою власть. И Келегорм не имел сил противиться. «Курво прав — я неудачник и заслужил подобное обращение», — странно, но эта мысль доставила ему даже некоторое облегчение. И с нерассуждающей покорностью Турко опустился между расставленных колен младшего. Он забрал его мужской орган в рот целиком и подержал его так — не лаская и не сжимая, просто чувствуя, как наливается и твердеет плоть, распрямляясь во всю длину. Для этого Куруфину и не требовалось ласк — достаточно было горячей нежно-сливочной влажности, обволакивающей его. Когда он уже был совсем готов, Келегорм охватил его естество ладонью под корень и медленно, неспешно начал погружать в себя. «Ох-х-х… ты же мой хороший!», — волна нежности и благодарности захлестнула Куруфина. Обычно они во время любовных утех открывали друг другу разум, щедро обмениваясь страстными признаниями, подбадривающими словечками и откровенными комплиментами. Но сейчас Куруфин намеренно избегал осанвэ, так что Келегорм слышал лишь его стоны. Которые, впрочем, оставляли его безучастным — он всецело пребывал в себе, наедине с грызущей его болью. Однако его тело послушно выполняло то, чего от него ждали: старательно обласкав отвердевший ствол с набухшими жилками, он уделил внимание самой чувствительной его части. Пощекотал языком нежнейшую перемычку кожи под навершием, отчего удовольствие стало почти непереносимым; а потом принялся мягко сжимать во рту, с усилием проводя губами вокруг ободка. Это было восхитительно. Но вместо благодарности Куруфин вымолвил с полуусмешкой, усилием воли контролируя участившееся дыхание: — Турко, советую тебе не жалеть слюнок, потому что масла я не захватил. Келегорм отнёсся к просьбе со всей серьёзностью: он принялся перекатывать упругую головку под языком — влаги во рту сразу стало больше. — Ну всё… достаточно, так и захлебнуться недолго! — выдохнул Куруфин полусмехом-полустоном. — Давай-ка теперь посмотрим, что у нас сзади… Стараясь не встречаться с ним взглядом, Келегорм встал с колен, повернулся спиной и неловко приспустил штаны, открывая взору Куруфина весьма заманчивый вид. Но тому сейчас некогда было соблазняться. В другое время он бы упоённо ласкал, стискивал, влажно обцеловывал эти восхитительные округлости, тронутые лёгким золотистым загаром — солнцехранительница Ариэн явно была неравнодушна к его прелестному брату и никогда не опаляла его кожи слишком сильно, докрасна. Теперь же Куруфин не отвлекался на ласки. Но всё равно требовалось подготовить Турко, и он кончиками пальцев тронул его губы, немедля приоткрывшиеся и впустившие. И обласкавшие с прежним тщанием и усердием, так что Куруфина пронзила сладкая дрожь и он в истоме прижался жаждущей плотью к обнажённым прелестям брата. Тот не отстранился, но тело его казалось каменным. Куруфин стиснул зубы («Кто говорил, что будет легко?»), извлёк пальцы, на которых, словно паутинка, повисла ниточка слюны; поместил их в потаённую складку меж половинок — крепких, как наливные яблоки, а затем проник сквозь тугое отверстие. Келегорм издал громкий судорожный вздох, но Куруфин без особой любезности одёрнул его: — Турко, успокойся — можно подумать, с тобой творят нечто небывалое… Тот послушно затих, лишь дыхание его стало частым и поверхностным, пока брат сосредоточенно и аккуратно растягивал вход в его тело. Его пальцы были искусны не только в работе с камнем и металлом, но на сей раз его мастерства недостало — скованные мускулы сделались лишь немногим мягче. Когда Куруфин понял, что лучше уже не выйдет, а его терпение имеет предел, он приступил к основному действу. Закусив губу, он с усилием протолкнул внутрь ало багровеющий наконечник и замер в напряжённом ожидании, пока сжатие чуть ослабнет и позволит ему двигаться. Постыдная боль нежеланного вторжения усугубила терзания Келегорма, и он расплакался уже по-настоящему — со всхлипами, которые тщетно пытался подавить, зажимая себе рот и кусая ладонь. — Я всё равно слышу, что ты ревёшь, — беспощадно заявил Куруфин. — Так что лучше делай это громко. Не прерывая соития, он подался вперёд, поймал руки брата, завёл их ему за спину и стальной хваткой стиснул запястья, прижав их к крестцу. Теперь Келегорм чувствовал себя ещё более беспомощным и раскрытым, так что рыдания не заставили себя ждать. Могучим усилием воли Куруфин заставил себя не слышать этих горестных стенаний. Он вынудил брата плакать в голос вовсе не для собственного удовольствия — просто не желал, чтобы он закрывал выход своей боли. «Так всё быстрее закончится, родной». Ему не хотелось длить и своё… наслаждение? но немного наслаждения было в этом непривычно холодном, почти жестоком слиянии. Келегорм так и не мог расслабиться, оставаясь скованным и зажатым везде — и там, внизу, тоже. Слишком туго — так, что почти больно. Чтобы желание не пропало, Куруфин мысленно разжигал себя ласковыми и страстными словечками. При этом он не обманывал себя — конечно, его злосчастный брат, и без того страдающий, не желал такого насилия над собой. Но непостижимым образом в нём нуждался — Куруфин знал это не разумом, а каким-то тайным нутряным чутьём. Поэтому и продолжал ритмичные движения. Просунув руку под живот брата, он нащупал его орган, расслабленный и поникший. «Бедный мой, никогда больше не буду тебя так мучить!» Но вслух произнёс нечто совсем другое — подсказанное тем же чутьём: — Хм, Турко, и этим ты собирался впечатлить дориатскую деву? Келегорм отозвался громким стенанием и задрожал всем телом — Куруфин понял, что брат едва держится на ногах. Он остановился и вынул разгорячённый стержень, будто раскалённый стальной прут из горна. — Повернись и продолжай ртом, — распорядился он. — Я хочу, чтобы ты меня выпил. И всё так же бездумно Келегорм повиновался, снова опускаясь на колени. От члена, извлечённого из его тела, пахло неприятным глухим запахом, будто из распоротых внутренностей. «Это я так пахну… это я», — понял Келегорм. Всё его знание о себе, всё самолюбование и самомнение враз обратилось во прах перед этим ужасным постыдным фактом. Вот чего он стоил на самом деле — со всей своей замечательной красотой, ловкостью и изяществом. Судорожно сглотнув, Келегорм поднял на брата глаза— «словно у затравленного оленя», с болью подумал Куруфин, но его взгляд был всё так же тяжёл и непроницаем, а губы поджаты, выдавая нетерпение. В этот миг Келегорм увидел в нём не просто копию отца, а самого Феанора. Он задрожал от стыда и испуга, и, позабыв про отвращение, охватил губами естество брата. Но как и прежде, он был весь во власти беспощадных мыслей, жалящих хуже диких пчёл: «Я ничтожество — это правда, отец. Ты никогда мне этого не говорил, но всегда так думал. Я не мастер, потому что я бесталанен. Я не боец, потому что я побеждён. Я даже не мужчина, потому что женщина отвергла меня. И вот всё, что я умею. Всё, чего я заслуживаю — быть вместилищем чужой похоти. Спереди и сзади. Да, именно так…» — в ритме этих мыслей он с удвоенным тщанием вбирал в себя горячий стержень, помогая себе рукой, а другой потягивая и перебирая нежный мешочек, которого почти касался подбородком. И когда, захваченный этим мутным водоворотом самоуничижения, он достиг самого дна — на дне высверкнуло что-то новое, пронзительно яркое и острое. То была ненависть. Келегорм вдруг понял, как ненавидит себя за эту покорность и согласие со своей унизительной ролью. И по мере того, как он продолжал старательно ублаготворять младшего брата, бурная, неистовая и яростная волна начала вздыматься в нём. «Тьелкормо, упрямец, сколько же ты ещё будешь поддаваться?» — мелькнула досадливая мысль в голове Куруфина. Он уже решил было, что его затея оказалась напрасной: разрядка неудержимо подступала, и сладостные спазмы всё сильней и чаще простреливали вдоль хребта, отдаваясь в туго наполненных яичках. Но неукротимая стихия, нараставшая в душе Келегорма, достигла своего пика мгновением раньше. Оттолкнув брата, он дико выкрикнул: — Нет! — и в тот же миг семя брызнуло ему прямо в лицо. Смятый наслаждением Куруфин растерянно смотрел, как вязкая белая жидкость медленно стекает по губам и подбородку Келегорма. Губы при этом жалко кривились, а подбородок дрожал, являя собой мучительное и прискорбное зрелище. Но хуже всего были глаза. Безумные, отчаянные и страшные, каких Куруфин не видел даже у отца, когда вместе с ним поджигал тэлерийские корабли. «Сейчас начнётся», — едва успел подумать он, как Келегорм вскочил на ноги и тут же с душераздирающим воплем грянулся оземь. — НЕ-Е-ЕТ! — закричал он пуще прежнего, надрывая горло. — Ненавижу! Ненавижу! — он исступлённо тёрся лицом о траву и рвал её зубами, неистово колотил кулаками и ногами по земле. Куруфин, тут же упавший на колени рядом с ним, придерживал руки и голову брата, не давая биться слишком сильно. — Будь ты проклят, Феанаро! За что мне это всё?! Чем я заслужил? Почему я должен презирать себя? Я всего лишь жаждал твоего признания и любви! Но для тебя я был только живым украшением — даже в своих проклятых камнях ты видел больше души, чем во мне! И его захлестнули рыдания. — Ма-а-атушка! — выкрикнул он в последний раз, тонким, каким-то совсем детским голосом, и в изнеможении распростёрся ничком на смятой траве.