Нисхождение

Куруфин прикрыл глаза и издал долгий облегчённый выдох, отпуская напряжение. — Ну всё, родной… всё закончилось, — тихо приговаривал он, гладя растрёпанные, спутавшиеся волосы Келегорма и его спину, ощутимо влажную даже через куртку, чувствуя, как редкие судороги пробегают по телу. А потом просто положил твёрдую тёплую ладонь между лопаток брата и подстраивался под ритм его дыхания, которое становилось всё более глубоким и спокойным. — Как ты? — спросил он спустя некоторое время. — Мне… посветлело, — сиплым и сорванным, но уже ровным голосом ответил Келегорм. А затем приподнялся с усилием и сел, уставившись на младшего с обидой и непониманием: — Курво, ты раньше никогда не вёл себя так грубо со мной… зачем тебе понадобилось устраивать всё это? С болью и теперь уже ничем не сдерживаемой истовой жалостью Куруфин смотрел в его раскрасневшееся лицо, ещё влажное от слёз… его пятнали струпы засохшей крови и смазанные белые следы, при виде которых ему самому стало нестерпимо стыдно. Порывисто выдохнув, он схватил обе руки брата, стиснул их и уткнулся лицом, покрывая поцелуями его точёные кисти с сильными гибкими пальцами лучника. Хотя они были грязными, а под ногти забилась земля и обрывки травинок, это совсем не смущало Куруфина. — Прости меня за это унижение, Турко! И дозволь всё объяснить. Тот поднял брови, и эта надменная гримаса являла странный контраст с его плачевным видом. — Уж не знаю, приму ли я твои объяснения, Куруфинвэ Феанарион, — он резко отвернулся, взметнувшиеся волосы закрыли лицо. — Ещё никто не смел со мной так обращаться! — Если и не примешь, ты в своём праве, — сокрушенно молвил Искусный. — Но прежде выслушай. Келегорм по-прежнему не глядел на него, и он со вздохом продолжил: — Брат мой, я с самого начала сострадал твоему горю и больше всего на свете желал утешить тебя. Но ты не позволил бы мне приблизиться с добром, — Куруфин покачал головой. — Ты слишком себя ненавидел — я чувствовал это и разумом, и телом! Потому сначала я должен был помочь тебе избыть эту ненависть и присматривать за тем, чтобы ты не навредил себе. Келегорм медленно повернул к нему голову, с совершенно ошеломлённым выражением: — Курво, я никогда не думал, что ты умеешь так… обращаться с душой. — Ну конечно, — усмехнулся Куруфин, — Искусник может управляться только с молотом и зубилом… все так думают. Но вообще-то у меня получается чувствовать только твою душу. Даже сына я никогда не умел понять по-настоящему, — на последних словах его голос поник. Келегорм провёл рукой ему по волосам, заправил выбившуюся из-под ремешка прядь за ухо. И тряхнув головой, заговорил зло и запальчиво: — Ты не виноват в том, что Тьелперинкар отрёкся от семьи. Он просто повёл себя как неразумный мальчишка. Видите ли, ему не по нраву твои дела! Ну так пусть теперь поищет себе другого отца — безвинного и непорочного… жаль, что Финдарато погиб, он бы как раз для этого отлично сгодился. — Не надо, Турко, — хмуро попросил Куруфин. — Хорошо, как скажешь… — Келегорм поднял руки в примирительном жесте. — И всё-таки это возмутительная подлость. Наш отец тоже не был совершенством, и не все его поступки приходились по нраву, только ведь у нас и мысли не было предать его… — его глаза испуганно распахнулись, будто он устрашился самой этой возможности. — Конечно, не было, о чём тут можно говорить! — нахмурился младший. — А со мной у тебя правда здорово получилось, — Келегорм, как всегда, легко перевёл тему беседы. — Я даже не подумал, что ты меня так… исцеляешь, — он хохотнул, но смешок вышел неуверенным и натянутым. — Надеюсь, больше никогда мне не придётся тебя исцелять подобным способом, — без улыбки ответил Куруфин. — Поверь, мне не доставляло никакого удовольствия принуждать тебя. — Но всё-таки твоё тело наслаждалось, а без согласия души это невозможно, — Келегорм сощурился, однако Куруфин выдержал его испытующий взгляд и без колебаний ответил: — Моя душа радовалась лишь тому, что со мной ты обретал избавление. Пусть даже через боль. И лишь в меру этой радости мне было приятно. Но всё же этого было так мало — куда приятней было бы видеть, как ты откликаешься на мои ласки… знал бы ты, каких трудов мне стоило от них удержаться! — Но тебе это удалось, — мрачновато обронил Келегорм. — Изображать бессердечие у тебя получилось вполне. В один момент ты был просто живым воплощением отца. Куруфин поморщился — сейчас это сравнение пришлось ему совсем не по душе. — Я желал совсем иного, — тихо произнёс он. — И чего же? — Турко снова попытался усмехнуться, но его голос предательски дрогнул, явно обнаруживая волнение и… предвкушение? Вместо ответа Куруфин с завораживающей медлительностью потянулся к брату, ни на мгновение не прекращая смотреть ему прямо в глаза. И, приблизившись, запечатлел поцелуй — нежный, несмелый, почти невесомый, будто впервые касаясь его губ. И снова Келегорм читал в его взгляде — преклонение, благоговение и возвышенную страсть. Свет Амана в глазах Куруфина, отмечавший всех эльфов, видевших Благословенный Край и Стихии в блеске их славы, сейчас сиял для Келегорма. И только для него одного. И теперь он, кажется, понимал, что в нём освещается этим светом…