Обладать и/или принадлежать

      Эл хотела бы кому-нибудь принадлежать.              Где-то в глубине души, когда она может оставаться предельно честной, Эл признаёт, что принадлежность — единственная форма любви, которая ей знакома и понятна.              Эл принадлежала Папе. Он лично выбивал на её запястье злосчастный номер. Игла проникала под кожу быстро и болезненно, впрыскивала черный яд. Привязанная к стулу Эл смотрела во все глаза, завороженная страшным зрелищем.              Её клеймили. Уже тогда она понимала: происходит что-то плохое и вечное.              Теперь ей достаточно взгляда, чтобы вспомнить, кто она на самом деле.              Папина подопытная. Девочка с супер-способностями. Эксперимент. Убийца. Монстр.              Хоппер заботился о ней, кормил вафлями, разговаривал, пытался приручить, как дикое животное. Хоппер был правильным отцом, не без изъянов, с перепадами настроения и запретами, которые имели обратный эффект.              Но Хоппер умер.              От Хоппера осталась голубая резинка для волос, когда-то принадлежащая его мертвой дочери. Её недостаточно, чтобы перекрыть выбитые на коже цифры, поэтому Эл сначала вспоминает о Папе, морально уничтожавшем её всю сознательную жизнь (и почти преуспевшим в этом), и только потом о Хоппере.              Иногда Эл думает, что боль — единственное, что заставляет её помнить. Хоппер не причинял ей так много боли, как мог. Разве что когда умер, и Эл думала, что вот-вот сейчас её сердце к чертям разорвется на куски.              Но этой боли недостаточно. Она не записана, не запечатлена шрамами и травмами, не омыта кровью.              Иногда Эл хочется вырезать полосу кожи вместо резинки на собственном запястье. Чтобы помнить. Чтобы никогда не забывать: Хоппер был, Хоппер любил её.              Но Хопперу она не принадлежала: она сделает это сама, в память о нём. Принадлежность в понимании Эл работает иначе.              «Принадлежать» Эл путает с «быть любимой».              От Майка у неё есть собранные в коробку письма. Она ненавидит их перечитывать. О чем бы не писал Майк, в конце он всегда добавляет имя. Только имя. Иногда Эл признаётся самой себе: и подписи на бумаге ей не хватило бы. Может, если бы Майк выбил бы её имя на своей коже или позволил вырезать…              Эл знает: он не сделает этого. Эл не попросит. Это странная просьба. Только она, девочка, выросшая в лаборатории, может путать клеймо с признанием и верить, что любовь, подтвержденная чем-то вечным, никогда не закончится.              Иногда Эл думает, что не в отсутствии клейм или подписи дело. Майк не любит её. Не принадлежит ей. Даже не обладает ею. Отсутствие столь необходимого ей чувства подтверждает: там, где нет травм и страданий, ничего нет. Майк — расплывающиеся перед глазами буквы на бумаге и расстояние, которое теперь Эл не может преодолеть, лишь закрыв глаза и включив помехи на радиоприемнике.              А всё благодаря монстру, который забрал её силу, а саму Эл отметил длинным толстым шрамом на голени.              Иногда по ночам Эл просыпается от ужаса, чувствуя знакомое шевеление под кожей. Рядом с кроватью Эл держит нож — если монстр действительно до сих пор дремлет там, у Эл не дрогнет рука, чтобы избавиться от него. Эл знает, как это будет больно; Джонатан не справился в прошлый раз, но Эл сможет.              Если захочет.              Если не предпочтет согласиться, что давным-давно принадлежит монстру, и что клеймо, оставленное им — очередное вечное доказательство вроде татуировки, от которой не избавиться.              Эл находит забавным то, что права на неё заявили только те, кому бы не позволила бы, если бы могла: Папа или изнаночный монстр. Эл не уверена, что когда-нибудь это измениться. Или…              Если верить теории Эл о связи любви и принадлежности, Анжела делает всё, чтобы Эл ей принадлежала.              Личная девочка для битья.              Иногда Эл думает, что ещё полгода назад сломала бы Анжеле шею. За любое из унижений, которые с каждым днём становятся изощреннее, болезненнее, значимее. Просто щелчком пальцев. Играючи легко.              Но Эл и в худшие времена не убивала людей просто потому, что они плохие. Трою, который заставил Майка прыгнуть со скалы, она только сломала руку.              К тому же, Эл не нравится представлять Анжелу со сломанной рукой.              Как и не нравится представлять Анжелу мертвой.              Только беспомощной.              Эл раз за разом воспроизводит этот момент в голове.              Тело Анжелы в воображении кукольное и легкое, у Анжелы удивленный взгляд, накрашенные розовым блеском пухлые губы складываются в красивую «о». Эл вжимает Анжелу в стену, заставляет раскинуть руки и раздвинуть ноги, распластывает её, как бабочку.              Как бабочка, Анжела красивая. Яркая. У Анжелы неприятный, царапающий голос и наигранный смех. Но Анжела кажется другой, когда молчит и смотрит на Эл.              Эл часто чувствует эти взгляды. Эл научилась отличать эти взгляды от чужих и перестала оборачиваться. Начала наблюдать, как взгляд перемещается по её телу, останавливаясь на плечах, запястьях, скользя вдоль позвоночника дразняще-медленно, плавно, цепляясь за голени.              От этих взглядов становится тепло, даже горячо. В них нет злости. Они уникальны — Эл может закрыть глаза и представить, что Анжела скользит по ней кончиками пальцев, едва касаясь или усиливая давление, заставляя Эл запрокинуть голову и подчиниться, расслабиться, раствориться…              На запястье, на шраме, на губах Анжела останавливается дольше. Это уже не прикосновения пальцев: нежнее, с вязкой слюной и обжигающим дыханием, больше напоминает мимолетный влажный поцелуй, едва ощутимое клеймо, невидимое для остальных.              Эл не пугают такие странные интерпретации взглядов Анжелы.              Эл кажется: Анжела уверена, что Эл принадлежит ей.              Эл кажется: Анжела предпочла бы, чтобы Эл принадлежала ей именно так.              Но Анжела резко отводит взгляд и сладостно-мучительная пытка становится унизительной реальностью с едкими словами, плевками бумаги от парня Анжелы, подножками, толчками и злыми смешками.              Эл не знает, как это началось. Она хотела дружить с Анжелой. Улыбалась Анжеле в первые дни. Самой красивой, самой яркой девочке в классе. Не такой яркой, как Макс, и ничем не напоминающей её, но привлекающей внимание, смотрящей на Эл так, будто таких, как Эл, больше нет.              Наверное, таких действительно нет, потому что Эл теперь слабая, бесполезная, потерявшая отца, силу, чувства собственного парня и едва сводящая концы с концами в школе, в которой Эл предназначена роль девочки для битья.              Может, поэтому Эл и придумала уникальные взгляды Анжелы.              Эл ведь путает понятия любви и принадлежности. У Уилла не получается объяснить фундаментальную разницу. Уилл не видел, с какой жаждой смотрел на Эл одержимый Билли, когда говорил, что «это все — для тебя».              Эл представляет кладбище Хоукинса, с кажущимися бесконечными рядами могил, и думает, что, да, этого достаточно, чтобы впечатлить её. Достаточно, чтобы отметить её. Достаточно, чтобы забрать её силу и оставить её безнадежно искалеченной, слабой, не способной ответить на унизительные комментарии Анжелы.              Эл даже в фантазиях останавливает Анжелу взмахом руки, распластывая на ближайшей вертикальной поверхности, наслаждаясь контролем над податливым телом, слишком хрупким, чтобы противостоять и сопротивляться.              Теперь и Эл хрупкая. Теперь и Эл, хотевшая только дружить с красивой девочкой, думает о том, что принадлежит обидчице.              Мысль о принадлежности не пугает. Эл хотела бы кому-нибудь принадлежать. Пусть Анжеле — хорошо, что не Изнанке, которая оставила на Эл уже так много следов.              …              Когда Анжела, которую Эл в письмах называла подругой (ей нужно было хоть где-то реализовать свою мечту), унижает её перед Майком, всё становиться до обидного простым.              Выдуманная принадлежность сгорает в ярко-алом.              Эл — убийца. Монстр. Девочка с утраченными супер-силами. Жалкая девочка для битья, в которой, на самом деле, никто не заинтересован так, как Эл хотелось бы.              Ролики ложатся в руку непривычно, придают уверенность весом. В удар Эл вкладывает столько силы, сколько может. Когда Анжела падает, когда из раны на переносице начинает идти кровь, Эл удивляется: она никогда не представляла, каково оставлять клейма на других.              На ком-то, кроме себя.              Ощущение обладания незнакомое и приятное.              Почему Эл не хотела испытать его раньше?              Только потом Эл понимает, что именно сделала. Кровь из переносицы ослепляет Анжелу, и та способна только стонать от боли. Рот Эл тоже наполняется кровью, она прикусывает изнутри щеку, не чувствуя положенного торжества.              Видимо, Эл из тех людей, кому привычнее принадлежать, а не обладать кем-то.