Обладать и/или принадлежать

      Анжела любит составлять списки. Списки книг, фильмов, качеств, вещей, необходимых в гардеробе, косметических принадлежностей, цветов, актрис, на которых хочет походить, движений, актеров, которые нравятся другим крутым девушкам, взрослых вещей, которые необходимо делать, чтобы удерживать статус в глазах остальных.              В своей идеальной жизни Анжела особенно ценит красивую одежду, дорогие аксессуары, качественную косметику и Джейн, её девочку для битья.              Конечно, Джейн — человек, её нахождение в списке важных для Анжелы вещей лишено смысла. Но правда в том, что без Джейн сам список становится бесполезным.              Джейн — ходячая иллюстрация всего, что Анжела ненавидит.              К примеру, Анжелу тошнит от одного вида шрамов и татуировок, портящих идеальность кожи.              На запястье Джейн чернилами выбиты три цифры, а на голени — шрам, выглядящий на редкость отвратительно.              Анжела может придумать десятки возможностей спрятать уродства, но Джейн, наоборот, делает всё, чтобы их подчеркнуть: выбирает старомодные юбки и платья, а к ним — гольфы, которые спускает так, чтобы шрам целиком или частично оставался заметным, закатывает рукава, цепляет на запястье неуместную ярко-голубую резинку, привлекая внимание к татуировке.              Выглядит так, будто Джейн гордится этими метками.              На чистой коже те выглядят клеймами, признаками принадлежности.              Мешковатые брюки, джинсы и длинные рукава не спасают ситуацию: Анжела знает, что следы чужого вмешательства всё ещё там. Анжела ненавидит их. И не может отвести от них взглядов. Как и от Джейн целиком. Так и пялится на несуразную фигуру, желая прожечь в ней дыру.              Джейн, кажется, быстро начинает различать, кто смотрит, и больше не оборачивается, чтобы пересечься взглядами.              Анжела ненавидит её за всегда напрягшиеся плечи, линию которых обводит медленно, будто уговаривая расслабить, скользит взглядом вниз по позвоночнику, спрятанному под слоями одежды, ощупывает мысленно тонкие запястья, царапает ногтями по раздражающей татуировке, давит подушечками пальцев на уродливый шрам. Анжела не может перестать думать, какой тот на ощупь, на вкус?.. Анжела тратит буквально часы свободного времени, выдумывая ситуации, в которых появился шрам: от ржавого стержня на заброшенном заводе до тупого ножа в руках садиста. Загадка с татуировкой не цепляет настолько сильно: дурочка наверняка захотела выделиться с помощью боли и чернил, позволила саму же себя заклеймить.              Джейн чуть запрокидывает голову, открывая линию шеи. У Анжелы пересыхает во рту. Ей горячо и влажно, приходится стиснуть кулаки, сместить остроту ощущений на боль; представить, как легко лезвие канцелярского ножа перечеркнёт крест-накрест выводящий её из себя шрам. Или снимет полоску кожи с цифрам, обнажит кровавую суть, воплотит моральные метания Анжелы в физическую боль Джейн.              Анжеле кажется странным, но она верит в то, что ей будет позволено это сделать.              В конце концов, Джейн принадлежит ей.              Её собственная девочка для битья — нежная, ранимая, никак не доходящая самостоятельно до одной простой мысли: никто больше не оставит её в покое. Анжела увязла в ней, как в чертовом болоте. Анжела уже не способна остановиться и перестать думать о ней. Эти мысли заставляют сознание плыть, а тело пылать; мысли неизбежно превращаются в действия, болезненные для Джейн, но не позволяющие Анжеле свихнуться.              В этом обмене есть чертова справедливость.              Потому что Джейн виновата в чувствах Анжелы, в сводящих с ума желаниях причинения боли и принесения облегчения. Подобных желаний в идеальном мире не должно существовать, и их появление — на совести Джейн, поэтому она должна платить. Должна снимать хотя бы часть последствий.              Так повелось с первого появления Джейн в школе. Уродливая одежда, распущенные волосы, которых, кажется, никто никогда не стриг и не расчесывал, открытые искренние улыбки, блестящие от восторга глаза.              В мире Анжелы, построенном на лицемерии и идеальности, таких как Джейн, не должно существовать. Она одета в шмотки, подобранные на ближайшей помойке, со всеми готова общаться, каждому улыбается, как уличная голодная шавка, жаждущая тепла и хлеба, не выбирает позы и удачные ракурсы, не движется плавно и красиво, как положено. Откуда она вообще взялась такая настоящая? Из какой деревни приехала, чтобы бесить своим доверчивым взглядом?              К её сожалению, Анжела из тех, кто пинает голодных шавок. Когда уверена, что те не укусят в ответ.              Но, главное, что выводит Анжелу из себя: тупая Джейн ничему не учится.              Девочка для битья не начинает тратить время перед зеркалом в попытках понять, как выглядит с тем или иным выражением лица, как нужно соблазнительно двигаться, как наклонять голову для улыбок и как морщить нос, чтобы не становиться похожей на обезьянку. Джейн живёт, ходит, улыбается, крутит головой во все стороны или стучит ногой по ножке стола в попытках сосредоточиться. Непосредственная. Искренняя. Доверчивая. Как ребёнок. Слишком открытая и ранимая, чтобы её не попытались ударить.              Анжеле хочется, чтобы новенькая убралась в свой сраный провинциальный город и никогда не приезжала в Ленора-Хиллз.              Анжеле хочется, чтобы Джейн соответствовала ей; Анжеле кажется, что, пойми Джейн свои главные ошибки, их взаимную вражду можно было бы переиграть.              Джейн уже принадлежит ей, так? Значит, Джейн ещё может принадлежать ей иначе.              С прикосновениями, далекими от ударов. Со взглядами, которые можно не отводить. Анжела простила бы ей уродливые отметины, узнала бы их историю, стерла бы воспоминания о тех, из-за кого они появились.              Но она не может говорить о выбивающихся из представлений об идеальной жизни желаниях вслух. Может только надеяться, что Джейн поймет сама. Поймет и придёт к ней, будет улыбаться исключительно ей, будет её целиком и полностью, а не в редкие моменты, когда Анжеле нужно вновь напомнить о своём обладании.              Конечно, вначале Анжела не планировала заходить слишком далеко — так, обидные прозвища, толчки в спину, бумажки, летящие в сторону Джейн. Ничего серьезного. Ничего такого, за что Анжелу могли бы привлечь к ответственности: за долгие годы выживания в начальной, средней, а теперь и в старшей школах, Анжела и хамить в открытую научилась так, что её сложно подловить.              Всё меняется не в тот момент, когда Джейн позволяет училке наказать Анжелу за издевательства. Всё меняется тогда, когда Анжела видит Джейн, катающейся вместе с тощим, таким же несуразным, как она сама, парнем.              Анжела ненавидит и этого парня тоже.              Что, если именно он имеет отношение к татуировке и шраму? Что, если на Джейн есть ещё какие-нибудь следы того, что она принадлежит ему? Что, если он оставит на ней новые метки сегодня, завтра или вчера? Анжела не готова гадать, ждать и терпеть к себе такого отношения. К тому же, Джейн виновата. Все знают, в чем именно.              Анжела впервые прикасается к Джейн — как удачно этот парень считает её подругой (кстати, почему он считает так?). От прикосновения не становится теплее, Анжела сжимает пальцы Джейн сильнее, чем нужно, и тащит в центр роллердрома.              Внутри — тёмная, мрачная буря, которую при всём желании не получится сдержать. Да и зачем? Анжела не первой поставила чертову точку, позволив Джейн принадлежать кому-то другому, кроме неё.              …              В больнице Анжела вспоминает, как испугалась, когда Джейн окликнула её в последний раз. В том окрике было что-то хуже бессильной злобы; в том окрике Джейн ставила точку невозврата.              Врачи не говорят о последствиях, не дают Анжеле увидеть себя в зеркалах. Но ей и не хочется видеть.              Мысли движутся медленно и неуверенно, как перекормленные рыбы в аквариуме со стоячей водой.              Анжела думает, что Джейн, возможно, оставила первый шрам (клеймо и символ принадлежности) на ней именно там, где его сложнее скрыть — на лице.              Идея принадлежать Джейн не пугает Анжелу так сильно, как должна.              Анжела надеется, что это из-за обезболивающих.