inévitabilité«14-22»

Перемен требуют наши глаза В нашем смехе и в наших слезах,

и в пульсации вен

Перемен, мы ждём перемен

***

      — Арсений, — сказала забежавшая в палату запыхавшаяся медсестра, на лице которой отображалось какое-то волнение, пока она предпринимала попытки отдышаться. — Вас вызывают, сказали срочно! — После сказанного, девушка смирно встала, ожидая дальнейших указаний.       Вынимая оливы стетоскопа из ушей, врач-педиатр — Арсений Попов, посмотрел на медсестру, а после на маленького пациента — обитателя палаты, которого прямо сейчас и осматривал, но улыбнувшись мальцу, произнёс тихим и хриплым голосом: «Я ещё зайду, жди только», — встал, чтобы покинуть помещение. Попов пришел к нему по причине плохого самочувствия, поэтому надо было посмотреть и понять, что могло повлиять на здоровье, но тот толком ничего подозрительного не нашел, так что пришлось быстро встать со своего места и идти на выход, всё-таки ситуация не смертельная.       — Можешь идти, а вызывал кто? — вымолвил врач, передавая в небольшие руки медсестры стетоскоп.       — Из хирургии звали, — та выдержала паузу и резко добавила, — Неотложный пациент.       Девушка вышла из кабинета, не добавив ни слова, но Арсений понял сложность ситуации, из-за чего быстрыми и размашистыми шагами направился к отделению хирургии, для того, чтобы найти нужный кабинет. Стены коридора всегда давили на мозг, но сейчас особенно сильно — куда сильнее чем обычно. Что могло произойти такого, что пришлось вызвать педиатра? Да ещё и ночью, а если бы его не было на месте? Хотя, тот на работе постоянно, чуть ли не живёт в своем кабинете. Четыре стены, не более, но они такие уютные и как будто могут спасти почти от всего.       В больнице был своеобразный запах лекарств, который для только пришедшего бы бил в нос чем то противным, но для работников он уже стал привычным и сам Попов им пропах, так что жаловаться тут не стоило.       Реалии больниц — напрягающие и дискомфортные. Хотя, темноволосый вроде и работает в не очень маленьком городе, но больница совсем об этом не говорит. Да и голова была заполнена не рассмотрением знакомых до жути коридоров, а тем, что происходит в данный момент.       У хирургии его встретила ещё одна медсестра этого отделения, на лице у которой были более жуткие эмоции, чем у той, что прибежала в палату. Было какое-то отчаяние. Даже, можно сказать — сочувствие. Непонятная эмоция, но пугающая, она как будто заставляла задуматься над тем, что происходило в этих стенах.       Заметив Попова, та начала рассказывать ситуацию и пояснять, зачем позвали именно его. Объяснила она это тем, что он лучше всех знает детское строение тела — куда надо и не надо нажимать. Пришлось взять волю в кулак и ответственность за оперируемого, для того, чтобы взяться за работу. Говорила девушка на ходу, быстро и неразборчиво, но главную мысль он кое-как понял. Может вводную часть сам придумал в голове, но самое главное, что запомнил. Младенца, которому было от нескольких недель, сегодня привезли в больницу, отправили на осмотр, чтобы понять, что с ним случилось, а в итоге нашли опухоль. С ней ничего не сделать, кроме как вырезать — сразу и быстро. Ждать не представлялось возможности.       В операционной нельзя было сосредоточиться. То ли голубой, то ли белый свет от бестеневых ламп и хирургических светодиодных как-будто жёг глаза, так сильно, что хотелось вырвать глаза из глазниц голыми руками, а белые, огромные, душные костюмы ещё нагоняли бесконечное волнение. Но останавливаться было недопустимо.       За столом стояло пару медсестер, да и хирург. Людей кардинально не хватало, так что в малом составе приходилось проводить практически все операции, а тут ещё такая важная — сложная, в какой-то мере.       Один из тревожных моментов был, когда на младенце оказалась маленькая маска с наркозом и анестезией, а второй — самый отвратительный и напряжённый — это тот, когда делали один из первых надрезов.       Пульс пока держался в норме, приборы показывали достаточно хорошее состояние. Казалось, что операция пройдет лучше некуда. Но это были лишь первые мысли, ведь не так уж и много времени прошло с начала операции. Пульс постепенно уменьшался, сопровождаемый отвратительным и частым писком холтера.        Врачи оперируют совсем маленького, крошечного человечка. Он настолько миниатюрен, что удивительно, как операция вообще может происходить. К тельцу приковано пару врачей, которые следят за ребенком и его показателями. Сзади шнуруют медсестры, подавая инструменты, обрабатывающие все и вся для большего процента хорошей операции. Врачи довольно умело делают свою работу — все же столько лет практики и изучения материала. Это должно не принести много хлопот. Тем более опухоль совсем недавняя. Но и ребенок мал, иммунитета почти нет, он может погибнуть в любую минуту... Может, сегодня на душу врачей ляжет еще одна незаконченная операция, так как они, в какой то мере, «отобрали» жизнь человека. Но... всё же вряд ли можно так сказать. Ребенок с опухолью мог умереть в любую секунду, а врач никогда не дает честных обещаний. Конечно, он скажет, что все хорошо — лишь бы родители, и так поглощённые горем, не портили свой организм еще большим стрессом. Но, взаправду — это все не точно. Ничто не может быть точным. Маленьким скальпелем врач делает надрез на открытом участке кожи. Раздается неприятный звук, которого почти и не слышно, из-за звуков дыхания присутствующих и специального оборудования.       На экране все ниже и ниже вырисовывается зеленая полоска, которая пиликает в такт сердцебиения ребенка. Звук крайне неприятен. Неприятно и то ощущение, что писк звучит намного чаще, чем в начале операции. У врача нет времени смотреть на экран, но сердце начинает биться чаще, а на лбу образуются капельки пота, стекающие на нежно-голубую маску, в момент, когда слышится последний, самый долгий звук, обозначающий смерть. Обозначающий то, что ребенка больше нет, обозначающий то, что родители не смогли быть рядом с ребенком в последний его вздох, обозначающий то, что у врача стало больше на одну смерть, обозначающий то, что Бог не на его стороне, обозначающий то, что он соврал. Он с каждой минутой звенел чаще и чаще, до того момента пока протяжно и отвратно прозвучал долгий и звонкий звук. Он действовал по принципу ламп, заставляя вырвать уши моментально. Уже ничего не сделать, вообще ничего. Безвыходность, сопровождающая конец операции и отключение всех приборов. Ребенка не спасли — мёртвое тело лежало на операционном столе. Как же не повезло родителям, которые узнают об смерти младенца. Их жалко. После понимания того, что только что произошло, начался тремор рук, но сохраняя спокойный вид, Попов постучал по плечу хирурга запястьем, пытаясь не испачкать его перчатками и пошел к раковине. Снимая перчатки, для того, чтобы смыть кровь с рук, тот не стал настраивать температуру, опуская их под холодную, даже ледяную воду. Начиная смывать все это, он заметил мелкую рану на пальце. Похуй. Где-то порезался видимо, ничего страшного, такое происходило достаточное количество раз, поэтому волноваться не стоит. Да к тому же она не кровоточит, не болит — значит мог порезаться ещё днем, да вообще в любой момент. После того, как кровь была отмыта, тот умылся и выдохнув, проговорил про себя: «Такое бывает, ты врач, без такого обойтись невозможно». Тот слишком парится над всем что происходило, но не задумывается о чем-то важном.       Сейчас в пустых коридорах было спокойнее чем обычно, и это радовало — не было лишних глаз и лишнего шума. Не было никого. Так спокойно... Лишь иногда эту тишину иногда прерывал чей-то кашель из палат и тихий топот Арсения. Он не так уж давно вышел из операционной, но отойти не мог ещё какое-то время, все-таки мозг не привык к смертям, а сердце особенно — Арс больше верит второму, а оно мало того, что и так не сильно, но ещё и болело от того, что они не смогли спасти ребенка. Обычно в педиатрическом отделении смертей мало, но почти все, которые были при Арсении, тот помнил. Глупо, хотя он сам согласился идти на такую ответственную профессию. Да и некуда было — ничего не было интересно кроме разной фигни, связанной с медициной, анатомией, отдельными органами, да и в подростковом возрасте один раз, Попов, чисто из-за своей больной любознательности решил разрезать лягушку, дабы посмотреть — что там внутри. Ничего интересного, но хорошо, что тогда чего-то большего, чем лягушка, в руки не попадало, с подобной то кровожадностью в достаточно юные года.       Подходя к запасному выходу — обычно там многие курили, но сейчас было пусто, (все-таки поздний час). Многие из интернов и медсестер вообще спят. Хотя подобное и запрещено, они все равно как-то умудряются спать на своих рабочих местах, вместо того, чтобы следить за пациентами. С другой стороны, за ночную смену никто их ругать не будет, все равно все делают одинаково. Медицина не лучшая, да и главное — чтобы не пропустили какой-нибудь чрезвычайный момент.       На улице было холодновато, но на это было все равно. Да и сейчас, ставя сигарету между губами, тот одной рукой зажёг ее, как-то чувствуя вторую, лежащую в кармане халата. Пальцы перебирали какую-то бумажку. Арсению было неизвестно, что на ней было написано, либо же нарисовано — в карманах всегда валялся какой-то хлам.

***

      После операции и осознания происходящего, мало кто быстро ушел из операционной. Самый последний вышел хирург — Антон Шастун. Он ещё около получаса просидел в душном кабинете, где слышно было только тиканье часов. Голова раскалывалась, то ли от происходящего, то ли от духоты. Хотя у Антона часто болела голова, он всегда находил этому отговорку — «Был сложный день», «Душно» — и так далее.       На столе у Антона лежала открытая пачка сигарет, из которой он пока выкурил лишь пару штук. Пачка совсем новая как-никак. А вот нервы, за сегодняшний день, хоть как-то надо было успокоить. Тем более, на утро он уже вернётся домой, а там явно будет в разы хуже. Антон взял эту пачку и наконец вышел из душного кабинета. Через служебный выход он пошел на улицу, где обычно он и курил. Да и не только он, половина персонала, кто курит, часто туда бегала. Хоть они и медики, но своему здоровью вредят похуже многих других людей. К сожалению, в этом месте уже стоял один человек, но это не должно было помешать, все-таки обычно они даже не здороваются, поэтому и вопросов к друг-другу у них не будет. Подойдя поближе он понял — там стоял тот педиатр. Антон не помнил как его звали, но фамилию знал. Та была достаточно известной, да и много кто с такой встречается. Тем более этот тоже оперировал девочку на сегодняшней ночной операции. Он спокойно стоял и курил свои вонючие сигареты – их запах был просто отвратительный. Как такое вообще можно было курить? Антон не понимал. Да и понимать сейчас не особо то и хотел. Он надеялся на то, что спокойно покурит тут один, но видимо судьба решила по-другому. Да и все равно это не было поводом, чтоб Антон сейчас развернулся и ушёл, так и не закурив. Он достал из кармана ветровки пачку сигарет, одну из которых сразу взял в рот. А вот зажигалки с собой не оказалось, пришлось попросить этого врача — педиатра, имени которого он даже не помнил.       — Подожжешь? — выдерживая паузу, тот переместил сигарету с одного уголка губ в другой и продолжил. — Я зажигалку забыл.       Попову пришлось вытащить руку из кармана когда к на порогу подошёл ещё какой-то врач, вроде хирург, который тоже был на операции. Арс не помнил, для него лица тогда были размыты, как будто бы во сне и толком не запомнились. Хирург попросил поджечь, поэтому протягивая рукой зажигалку и подставляя ее к чужой сигарете, он без слов пару раз провел пальцем по колёсику. Зажигалка уже с трудом уже работала, но все-таки огнево зажглось и из регулятора вырос огонек. Небольшой, но сигарету можно было поджечь.       Антон просто кивнул в знак благодарности врачу, и продолжил курить эту несчастную сигарету. Майские ночи все ещё холодные, но уже явно теплее, чем было раньше. Это и радовало, и нет. Скоро как-никак лето, а там и ночи тёплые, и дни жаркие. Тот врач, который курил рядом с Антоном, вскоре ушёл, докурив свое курево. А Антон, даже после того, как докурил, ещё некоторое время стоял на улице, пытаясь поймать побольше свежего воздуха. Его вроде как и много, но обычно, настолько сильно не хватало. В помещении было душно — а вот на улице уже лучше. Хотя здесь тоже было душновато, но холодно, прохладно. Так продолжалось уже достаточное количество времени, но Антон благополучно забил на это, тем более, в такой момент ему было явно не до подобного.       Через пару часов будет уже девять утра, а это значило, что ему придется собираться домой. Антон не хотел. Очень не хотел. Он знал что будет. Это было будто бы предчувствие беды. Но от неё никуда не уйти. Это предчувствие гоняет тебя как обезьянку в клетке. Подобное раздражало, но сделать с этим делать в данный момент нечего. Сегодня срочных пациентов больше не было, только если те, которым не нужна хирургическая помощь. Антон все это время просто сидел и смотрел в окно из своего кабинета, где потихоньку светлело. Сам рассвет наступил быстро, и первые лучи солнца ворвались в окна ещё давно. Антон засиделся, ведь на улице солнце уже поднялось достаточно высоко — пора домой. Он тихонько собрался и ушёл, ни с кем не попрощавшись. Знакомые на работе у него, конечно, были, но в этот момент он не хотел ни с кем говорить. Все разом стали противны настолько, что сил, терпеть всё это просто не осталось. Прохладный утренний ветер ударил в лицо сразу же, как Антон вышел на улицу. До дома было совсем недалеко. От силы десять минут пешком, но даже их Антон попытался растянуть. Он боялся возвращаться. Точно так же, как маленький мальчик, который провинился перед мамой и теперь боится идти домой, ведь думает, что эта ссора будет решительной, самой страшной и опасной. А Антон знал и свою жену и то, что она может сделать за любую «не такую» вещь. Тут же было в разы страшнее, ужаснее. Аня сразу начнёт ссору. Начнет ее с совершенно банального вопроса, а потом продолжит и дальше — так, что мозг будет кипятиться. Она уже невероятно любила дочь, хоть той и было всего пару недель. А её не смогли спасти... Она не будет даже разбираться. Аня понимает, что в медицине бывают ошибки, но не захочет понимать конкретно эту ситуацию. Она будет винить весь мир в случившемся, ведь не примет произошедшее. Никак. Совсем.       И вот, Антон уже стоял около двери своей квартиры. Щелчок. Раз. Два. И он зашёл в квартиру. Теперь он понимал, что значит гробовая тишина и насколько она может быть пугающей, напряжённой. Антон слышал только шум своих же неуверенных движений и давящую атмосферу. Тишина мгновенно испарилась, когда из кухни вышла она. Аня. С полностью заплаканными глазами и явно сердитым видом. Она облокотилась плечом о тумбочку и просто смотрела на Антона, пока тот снимал обувь. Он делал это быстро, хотя в его движения сквозили сильной неуверенностью.       — Ну что? Не хочешь ничего объяснить? — молчание продлилось недолго. Аня сразу начала с расспроса, своим обыденным, мягким, нежным голосом, но в этот момент он и казался злобным. Будто она хочет убить кого-то напротив себя. И сейчас этот «кто-то» — Антон. Шастун только успел выдохнуть и открыть рот, пытаясь сказать, что сейчас все объяснит, но она даже не хотела слушать его, а продолжила говорить уже повышая голос. — Да какой из тебя врач, если ты собственную дочь спасти не можешь, а?! Ты даже не старался, точно тебе говорю! И вышел такой, будто тебе вообще все равно на то, что наша дочь умерла. Мы что, для тебя вообще ничего не значили?       Она все так же продолжала кричать, да и Антону уже нечего было на это ответить. К тому же, он понимал — что если сейчас ответит, всё станет только хуже. Снова кинув тихое «прости» он ушёл в комнату, и лег на кровать пытаясь уснуть, в банальных попытках скрыться от крика жены. Сделать вид, что ее сейчас просто нет в этой квартире. Заснуть получалось очень плохо, а точнее — вообще никак. Аня, конечно, все ещё злилась, ещё разговаривала сама с собой сначала в коридоре, потом уже на кухне, но через время затихла, оставив их двоих — каждого в собственных мыслях. В квартире была тишина, будто бы никого и не было дома вообще. Но Антон точно знал, что Аня все ещё в квартире. Дверь открывается очень громко, как бы ты не хотел открыть её потише — у тебя не выходило, поэтому Антон бы услышал в любом случае, если бы она куда то ушла. Странно, но Антон совсем не хотел её тревожить. Хотя... Он даже видеть ее не хотел. Он знал, как ей сейчас тяжело, и что нужно было её оставить наедине со своими мыслями. Не каждый день теряешь родного человека. Особенно, если это собственный ребенок. Хотя и вряд ли это правильное решение — оставлять человека одного в трудную минуту. Антон, наверное, и не оставил бы её так, если бы не он проводил операцию. Но сейчас, когда уже ничего нельзя исправить, он не хотел к ней подходить. Знал, что будет только хуже. Опять она начнет кричать. Шастун ненавидел крик, хотя сам часто повышал голос. Неразбериха.       Через какое то время Антон все-таки смог погрузиться в лёгкий сон, хотя и сном это было назвать очень сложно. Разные картинки воспоминаний перед глазами крутились снова и снова, не давая понять, что же происходит на самом деле. Это смотрится интересно во сне, но в реальной жизни это будет выглядеть отвратительно, да и при всём, этот сон закончился так же быстро, как и начался. Антон просто проснулся от так называемого «падения» во сне. В доме по прежнему стояла убийственная тишина, а на часах уже было около пяти вечера. Может позже, может раньше — как-то без разницы. Было настолько тихо, что Антон слышал не только свое дыхание, но и сердцебиение. Понимая, что уснуть у него больше не получится, а если и получится — то максимум отрывками, Антон все-таки встал для того, чтобы пройтись по квартире, попить воды и привести внешний вид в порядок. А то казалось, будто бы он скоро станет зомби. Хотя, видя лицо Шаста, с его синяками под глазами — можно было сказать, что он уже давным давно как настоящий зомби.        На кухне никого не было, лишь кружка с недопитым, уже холодным чаем. Он явно перезаварился, ведь заварка так и была внутри, из-за чего тот зеленый чай стал казаться черным. Убираться не было ни желания, ни сил — ничего. Несмотря на достаточно прохладный май, он все равно был очень душным, и от этого казалось, будто бы постоянно стояла жара. Эта душнота было отвратительной, она постоянно сушила горло, из-за чего хотелось кашлять. Лицо и руки потели, а после сна особенно. Антону было неприятно подобное чувство, поэтому сразу после кухни он направился в ванную. Надо было привести себя в порядок. Но только успев открыть дверь в эту комнату Антон застыл в недопонимании. Лицо как-будто побледнело от страха и язык будто бы онемел. В самой ванной лежала его жена — Аня. Антон даже протер глаза пару раз, думая. что он до сих пор во сне. Но всё это не сон. Он чувствовал все: чувствовал свои прикосновения, ту духоту в этой квартире. Он понимал все, но никак не мог осознать происходящее. Аня не шевелилась, будто бы спала, но к горлу Антона сразу поступила паника. Хоть он и был врачом, но не знал что делать. Это чувство растерянности выворачивало изнутри. Аня была вся бедная, а рядом с ней лежали упаковки от разных таблеток. Шастун даже не стал смотреть на то — какие они, это не так уж и важно. Немного медля, не в силах понять — как точно и когда это произошло, Антон набрал скорую. Хоть в номере лечебницы не так уж и много символов, он набирал эти пару цифр невероятно долго — мешала дрожь в руках, или даже не она, ведь тело просто передергивало. От больницы до их дома было не очень далеко и скорая доехала быстро — что удивительно. Обычно она может ехать часами, если не днями, а тут и десяти минут не пошло. Чудеса да и только происходят сегодня. После объяснения ситуации Аню сразу же забрали, не сказав Антону ничего толкового по поводу её жизни. Может это все, конец? Первое время Антон решил остаться дома, дабы переварить все, что произошло за последние сутки. Сначала дочь, потом жена. Но Антон искренне хотел верить, что хотя бы Аня будет в порядке. От таблеток можно и умереть, но чаще всего просто отравление, хуже уже кома, причём в текущей ситуации второе более возможно. Антон останется один? Он не верил в то, что с Аней будет все в порядке. С дочерью уже все понятно — ее не вернуть. Шаст боится одиночества. Он не сможет быть один. Ладно, у него не самая лучшая жена, но ее понять все равно можно. Для него она единственный человек, который почти всегда был рядом. А сейчас что? Из-за медицинской оплошности, он потерял дочь. Из-за этого всего Аня наглоталась ебанных таблеток. Шастун не мог винить во всем других людей. Он винил только самого себя и точка. Больше ни-ко-го. Только самого себя.

Ты во всем виноват, Антон. Ты это все начал. Только ты.

***

      Ночь шла долго, муторно и непонятно, ведь не даже не сразу получилось прилечь. Он всю ночь провисел в своих мыслях, поэтому с утра было тяжело ходить по шумному коридору больницы. Лица у людей были размыты, как-будто зрение упало в разы. Да, изредка Попов носит очки, но без них его зрение не было настолько плохим. Ладно, было тяжело передвигать ногами и тащить свое вялое тело к кабинету. Сколько уже он не смыкал глаз? Больше суток точно. Может ещё больше — тот не помнил, он уже чуть ли не живет в больнице, а ведь ещё сегодня весь день надо провести на работе. Пока в голове висели надежды на то, что сегодняшний будет хотя бы чуточку легче чем вчера, первые неприятности начали происходить уже сейчас. Выходя после сна в коридор, чтобы заполнить бумаги о своём присутствии (хотя все и так знали, что он всегда на работе), к нему сразу же подошла медсестра.       — Арсений, вы спали но… — сказала звонко одна из медсестер, начав что-то говорить про вчерашнего пациента-младенца, но ее не слушали от слова совсем. Арсений только кивал. Головная боль заглушала ее голос, он становился шумом на заднем плане. Он положил пальцы на свой же висок, пытаясь натереть его, для того чтобы боль ушла, но она становилась только сильнее, достигнув такой силы, что гул стал невыносимым, а медсестру так и вовсе перестало быть слышно. Проговорив ей пару раз громко: «да-да-да», даже не зная, на что он соглашается — Попову впихнули какие-то бумаги в большой серой папке и тот отправился к себе. Пока он шел ему казалось, что дорога к кабинету намного длиннее чем обычно, будто бы коридор вытянулся: стал ещё уже и длиннее. Да и сами шаги стали медленнее, а папка в руках тяжелее, превращаясь в кирпич. Все стало слишком подозрительно и непонятно. Это происходит от недосыпа? Переутомления? Обычно такого не было, отчего тут возникло такое непонимание — что и почему, но в момент, когда он зашёл в свой кабинет — все резко встало на свои места. Перед глазами всё перестало плыть, но качество картинки всё еще было не самое лучшее. Поправив прядь со лба, Попов посмотрел на папку, что всё это время была у него в руках. Надпись — «Анализы» и прикреплённая бумага рядом с надписью — «Диагностика, тест» — совсем не радовали. Все таки, теперь с этим придётся возиться, а если это связано с ночным пациентом — с той маленькой девочкой, которая умерла, то вообще шик и блеск! Мысли только ушли, а тут ещё бумаги разгребать. Арс подошёл к окну и открыл его. Утренний теплый майский воздух совсем не радовал, сейчас бы какой-нибудь прохлады — либо как ночью, либо как в начале марта — но нет, тепло. Это было противно и душно, а так ещё и работать надо. Ужасно мучительно. После окна Арсений направился к столу. Сначала на поверхность упала папка с бумагами, а потом рядом, на стул, сел и сам врач. Когда же он открыл заключение — буквы поплыли на третьей строчке. Щурясь, Попов попытался прочитать то, что было написано, но безуспешно. Протерев глаза и взмахнув головой он напрягся. Буквы поразбегались ещё секунд десять, а потом перестали.        Читая все подробно, в голове врача образовывался один вопрос. Все анализы показывают точное заболевание ВИЧ, то бишь СПИД, но тест на него показал минус — отрицательный результат. Повторный тест уже положительный. Больше попыток не было, видимо не заметили. Уже подозрительно, но присутствовала мелкая деструкция органов — ещё интереснее. Полное обследование не смогло решить, что это за болезнь, поэтому в справке, где была строка «Причина смерти» написали о разрыве сосуда и СПИДе. И то, и то — бред. Но врачам надо было хоть что-то написать, ведь оставлять пустую строку — нельзя. Доставая мелкий листочек жёлтого цвета, похожий на стикер, Попов записал туда: «Тест не дал точного ответа о заболевании, деструкция органов» — и этот листочек был приклеен на какую-то из тетрадей, лежавших на рабочем столе. Так, чтобы было заметно, а потом можно и переклеить куда-нибудь, ведь это уже было интересно. Хотя может все это просто лечебные ошибки? Да и все аппараты не самые новые, не самые лучшие, они могут сплоховать, но чтобы так сразу и в массовом количестве?       Откидываясь на спинку стула врач почувствовал умиротворение. В кабинете Арсений был как дома — спокойствие и благодать, если никто туда не заходит. Попов жил в этом кабинете. Он находился там почти двадцать четыре на семь. Все таки, он старался для медицины, хотя и казался незначительным в тени всех врачей мира. Микроб. Атом. Просто пустое место. За всю карьеру, его повысили только до главного врача в детском отделении, да и попасть он смог лишь из-за того, что другой врач, который был на этом месте до него, ушел — не смог продолжать работать в том аду. Ведь: платят мало, больных много, приходится работать и за других, потому что нет многих работников — но и это только малая часть всего ужаса. Сейчас, лежа на диване и смотря в пустой потолок, спиной Арсений мог прочувствовать все пружины, которые если вылезут — смогут проткнуть кожу спины, Попов не очень худой, совсем не дрыщ, хотя из-за высокого роста так и могло показаться. Его кожа тоже достаточно крепкая, но от напряжения пружины точно проткнут его, прямо как иглы. Потолок был однотонным, белым, на вид тяжёлым, но от нечего делать в не свою смену — там можно и найти что-то интересное, пусть даже голова не варит в такие моменты нормально. Ничего в ней не было. Пугающая пустота. Та тишина, которая была в этих четырех стенах не угнетала, она была до жути привычной и уже родной, да и в моменты схожие с этим — убаюкивающий, поэтому поворачиваясь на бок, к стенке дивана, Арс закрыл глаза, сгибая ноги в коленях, чтобы точно согреться. Ведь сейчас не хотелось вставать даже чтобы взять плед, да и ещё чтобы точно поместиться на диване, ведь он не такой уж большой. У Попова ноги с краю свисают — неудобно. Постепенно тот засыпал. Погружался в мир снов он в полном покое, но как всегда — ему снова помешали, не могли оставить без объявлений. Казалось, что у всех в больнице резко появился фетиш на то, что надо будить Попова. Причем именно тогда, когда он дико устал! Но с этим ничего не поделать, максимум — жить дома, где он очень редко появляется.       В кабинет постучались. Один стук. Второй. Несмотря на то, что ответа на этот звук не было, внутрь все-таки зашли. Это был парень — студент, только отучившийся, вроде как интерн. Он оглядел кабинет и заметив тело на диване сказал: — В отделение поступил пациент, не могу понять, что с ним делать. Пришлось Попову все-таки встать. Ноги казались совсем ватными, вставать было трудно, поэтому сделал это он с большим недовольством, бурча себе под нос маты. В принципе, как и всегда, все тело сейчас ломило. Голова отошла от дрёма только тогда, когда ему пришлось выйти из кабинета и последовать за молодым интерном.       — Какие симптомы у больного? — спросил Арсений на середине пути, чтобы немного понять, какие затруднения возникли у интерна.       — Анализы показали. что многие органы не в лучшем состоянии, — интерн замолчал на мгновение, видимо пытаясь вспомнить. — Деструкция какая-то, что-ли совмещённая с иммунодефицитом, — ответ был немного не собранным, растерянным, как-будто бы интерн сам себе не верил.       — Причины появления этого известны? Диагноз? — эти два вопроса Попов задал уже при входе в одиночную палату, но решил сначала дождаться ответа и поэтому остался за дверью.       — Точного диагноза нет, причин появления тоже. Были боли сильные в животе и груди, в итоге узнать смогли только это. При осмотрах не нашли ничего, только начавшую развиваться опухоль, — интерн тоже остановился, не решаясь заходить первым, поэтому дал честь сделать это Арсению. Хотя после слов не последовало ответа, даже кивка, Попов, доставая перчатки из кармана халата зашёл внутрь. Из-за того, что он сам толком не понимал ситуацию, тут оставался только один вариант — следить и давать какие-нибудь спазмолитические лекарства, обезболивающие, не более. Потихоньку начинать лечить и пробовать понять — что именно могло быть у этого пациента.       Внутри палаты было тихо, но не так как в кабинете. Хуже. Противнее. Свет ярче в разы и тело на койке было совсем бледное, детское — это был паренек лет семи, может восьми. Попов ничего не узнал про пациента у интерна. Ребенок лежал в позе эмбриона, схватившись за живот и отвернувшись к окну.       — Здравствуй! — начал врач, но и на него внимания не обратили. Ребенок продолжал лежать так, как и лежал — видимо он был перепуган тем, что его оторвали от родителей между вспышек боли, привезли куда-то, и теперь он корячится на новом месте. Проходя к койке, Арс просто встал рядом, сдувая прядь своих же волос с лица. — Будем знакомы, на данный момент я твой лечащий врач — Арсений, — произнес тот тише, но юнец наконец-таки обернулся на него. У того были зеленые, яркие-яркие глаза, они смотрели как-будто бы в душу. Казалось, они требовали, чтобы этого мальчика поскорее вылечили.       — Что со мной? — спросил ребенок, моргая глазами часто и пугливо.       — Пока, — врач вдохнул и ответил, — неизвестно. Но ничего страшного — точно говорю, все будет нормально, мы тебя вылечим. А пока проведем легкий осмотр, чтобы понять что с тобой делать, дабы ты больше не появлялся в этих стенах, — смотря на юнца отвечал мужчина, а тот, корчась, повернулся, давая знак, что осмотр можно начинать. — Когда боли то начались?       — По-честному, — начал мальчик и протирая нос рукой тихо сказал — неделю назад точно. Может меньше, но сначала они были не такими сильными, — после этих слов тот опять скорчился, хватаясь за свои же ребра.       По внешнему виду — ребенок худой, тощий, бледный как смерть. Синяки под глазами были крупнее, чем у самого Арсения, те зелёные глаза были на мокром месте, а на руках были вмятины от пальцев и ногтей, видимо при сильной боли — тот сжимал первое, что попалось, для того, чтобы боль из одного места ушла в другое, и в итоге пропала. Глупо, но это ребенок. А осмотр ничего толкового не дал, прямо совсем ничего. Единственное, что удалось понять — тут есть что-то схожее с тем младенцем. Тоже опухоль неизвестно от чего, только тут она только развивается и дает о себе знать в виде боли. Ребенок в конце осмотра ещё раз спросил, «Все ли будет хорошо?». Он боялся тут находится. Он не знал, что тут будет.       — Все будет хо-ро-шо! — произнес Попов, деля последнее слово по слогам, а главное — держа на лице была улыбку, которая казалась правдивой, честной, с ней он и вышел из кабинета, но как только дверь оказалась закрыта, на лице вновь появилась угрюмая гримаса. Ведь по правде, он сам не знал, что именно делать с ребенком. А ещё он врал. Он в душе не ебет, что с ним происходит, почему это происходит. Что за черная полоса резко началась в его жизни, именно с наступлением теплых, майских дней?!